Да, вот у меня довольно такой старомодный и, может быть, неверный взгляд на работу. Во всяком случае, менеджер — то есть человек, который умеет ухитриться, человек, который умеет организовать чужую работу, — для меня никак не работник. Точно так же, как я высоко, скажем, ценю роль редактора в книге, но все-таки с автором он не сравнится. Если только это не гениальный редактор, которых в России, может быть, пять человек.
Поэтому я с вами совершенно солидарен. Я не принимаю этой постиндустриальной индифферентности, постиндустриального пренебрежения к профессиональному уровню человека, к его профессии. И я не думаю, что главный человек в мире — это посредник. Главный человек в мире — это производитель. Второй в моей иерархии — это понимающий потребитель. А третий — тот, кто позволяет им законтачиться. Ну, они как-нибудь справятся и без менеджера.
Поэтому я предлагаю всем один способ уцелеть в любых пертурбациях. Это срабатывало даже в период сталинских репрессий, когда, например, Рокоссовского все-таки отпустили из тюрьмы, когда во время Второй мировой войны, уже в 40-м году, Сталин понял, что ему потребовались маршалы. Нужно быть незаменимым профессионалом в своем деле — тогда у вас есть, по крайней мере, шанс попасть в шарашку, если вас уж непременно, как все население страны, хотят запихнуть в лагерь и там отделить агнцев от козлищ (в романе «Оправдание» я предположил такой шанс). Но если даже люди не все попадут в лагерь, то единственный шанс уцелеть на свободе и как-то реализоваться — это быть в чем-то незаменимым.
Вот мне Дибров именно такой способ в последнем интервью в «Собеседнике» рассказал, как разбогатеть: научись делать то, чего не делают другие, вот и все. Только профессионализм, только достижение абсолютных высот в какой-то одной области, где на вашем месте нельзя представить никого другого. И какова бы ни была общественная тенденция, вы благополучно выживете и, по крайней мере, состоитесь.
«Мы, евреи, исключительно одаренная нация…»
Простите, дальше я не буду читать, потому что когда я начинаю читать «мы исключительные», мне становится понятно, что здесь идет совершенно явная и дурацкая провокация либо глупость. Вот никогда не говорите о себе «мы исключительные» или «я исключительный». Вас будут считать или дураком, или подлецом.
«У Тарковского в «Рублеве» есть эпизод отлива колокола, — это не эпизод, а это вообще ключевая новелла второй части. — Борис дает распоряжение на обжиг в противоречие с советом рабочих. Заливают же форму под его «Господи, помоги, пронеси!». Это вечное русское «авось», надежда на Бога? Пословица же говорит: «На Бога надейся, а сам не плошай»».
Послушайте, Борис… Бориска — гений, поэтому он знает, как надо делать колокол. И у него получается. А другие не знают. Это вообще история о том, что гений действует вопреки канонам. И скажу вам больше: ему же отец, как вы помните, никакого секрета не оставил. Бориска — он отчасти наслаждается властью, конечно. А у гения всегда есть власть и всегда есть диалог с властью — это отличие его, скажем так, от дилетанта. Потому что гений — сам по себе власть, да? И второе: он действительно не связан каноном, потому что он устанавливает канон. Гений не связан канонами вкуса. Бориска — это в известном смысле автопортрет.
И кстати говоря, прав, наверное, Кончаловский, говоря, что эту новеллу имело смысл сделать главной, а остальные дать флешбэками, потому что для Тарковского она самая главная. Но обратим внимание, что с точки зрения профессии так было бы лучше, а с точки зрения гениальности так было бы хуже, потому что гениальность Тарковского в том, что «Андрей Рублев» сделан во многом поперек канона. Понимаете, это неправильная картина. Это неправильный колокол, но он звонит. Это неправильная картина, но она работает. И она будет работать значительно позже того времени, когда уже и канон умрет, и забудут, как делались в России исторические фильмы. О внеисторизме «Андрея Рублева» и даже его антиисторизме написаны тома. И безусловно, в «Рублеве» очень много таких допущений, но тем не менее картина осталась великой, а критики ее сегодня совершенно не слышны.
Скажу больше: в «Андрее Рублеве» есть явные вкусовые провалы. Ну, они очевидны. Что говорить? Синявский, например, их хорошо видел. Но эти вкусовые провалы для гения не важны. Для интеллектуала — да, а для гения — нет. Поэтому «Андрей Рублев» — это фильм… Вот вы сейчас пересмотрите, и не важно, в каком варианте — в «Страстях по Андрею» или в самом экранном варианте… Мне, кстати говоря, экранная версия «Рублева» кажется более компактной и в каком-то смысле более цельной. Но это мои заморочки. Как бы вы ни посмотрели «Рублева», на вас эта картина подействует. Вы ее последние десять минут будете смотреть в слезах (а может быть, и предыдущие два часа). Поэтому я в этом смысле никогда не стою на стороне рабочих, которые знают, как надо обжигать. Гений знает. Рабочие — они профессионалы в своей области.