«Наверняка вы осведомлены об инциденте с Михаилом Саакашвили. Как по-вашему, Саакашвили выдавливает Порошенко или страна Украина? Игорь, Киев».
Игорь, слишком просто было бы так ставить вопрос. Мне кажется, что Саакашвили в известной степени оказался заложником в той внутренней борьбе, которая идет сейчас в Украине. Я сейчас на Украине нахожусь (в Украине, если вам так больше нравится), когда это все говорю. Я в Одессе здесь с очень многими жителями поговорил о Саакашвили. Значительный процент одесской интеллигенции его не полюбил и предъявляет к нему абсолютно стандартные обвинения, типа «очень много было бла-бла, и ничего не сделано, а взяток брать, например, в порту при его креатурах стало гораздо больше».
Мне представляется… Сейчас тоже неприятные вещи буду говорить. Ну а как их не сказать, с другой-то стороны? Мне представляется, что Саакашвили — в известном смысле заложник внутренней борьбы, которая происходит сейчас в Украине. Революция по своим последствиям никогда не бывает радужной. И в самом деле за эту революцию кто-то должен расплачиваться. Очень много чего наворотили, скажем, русские в своей революции в семнадцатом году. И они потом придумали для себя универсальную отмазку, что все это сделали евреи, что революцию делали евреи, выбиравшиеся таким образом из черты оседлости, а русский народ, как всегда, был ни при чем и, как всегда, ждал, чья возьмет. Это не совсем так, потому что, скажем, в статье Горького «О русском крестьянстве» описано множество сугубо русских зверств, которые уж никак не могли творить сплошь евреи (столько евреев не было), но тем не менее попытка свалить на чужого всегда была.
Лишение Саакашвили гражданства — это клинически наглядный случай, поразительно ясный случай, когда вину за недостатки революции, за ее пороки пытаются перевалить на чужого: «Это все не мы, это все вот он». Я при этом понимаю, что лично для Порошенко, может быть, Саакашвили — давний его друг со времен, допустим, студенчества или еще когда-то, ну, со временем своего обучения в Киеве, — для него Саакашвили не чужой. Но ему нужно сейчас указать, типа как указывает на купчика Верещагина Ростопчин: «Братцы, все это он!»
И поэтому, понимаете, вне зависимости от моего отношения к Саакашвили… А мое отношение к нему весьма негладкое, весьма неровное, очень часто довольно ироническое. Но как бы я к Саакашвили ни относился, это попытка свалить пороки и грехи на чужого, это попытка выдавить чужого. «Давайте Одесса будет управлять собой без этих грузинских варягов. Давайте Украина будет обходиться без партии Саакашвили. Давайте мы сами будем решать свои проблемы, потому что у него уже была попытка в Грузии — и у него не получилось. Он там лишился гражданства, в собственной стране. Гы-гы-гы». Я очень много такого отношения к Саакашвили наблюдаю сейчас в Украине.
И еще раз говорю: вне зависимости от моего личного отношения к Саакашвили, достаточно неровного, вот с лишением гражданства — это акт смешной и неблагородный, это попытка перевалить неуспехи и поражения украинской революции на чужого человека, на национально и классово чуждого.
В России такое было множество раз. Понимаете, главным демоном Русской революции, главным виновников всех так называемых перегибов был назначен Троцкий (Бронштейн). Во-первых, еврей. Во-вторых, действительно человек, ну, прямо скажем, очень далекий от нравственных эталонов. В-третьих, считается даже (и все об этом говорят), что это он и Свердлов отдали приказ убивать царскую семью, «а наш Ленин был здесь совершенно ни при чем, и Ленин пытался их сохранить». Ну, это же ложь очевидная.
Давайте сразу поймем, что вообще любые попытки свалить неудачи революции на чужака — это признак слабости. И я, без восторга относясь ко многому в Украине, надеюсь, что эти признаки слабости не говорят об окончательном поражении революции. Впрочем, понимаете, не мною же сказано, что революция ценна только, пока происходит. Вот пока она происходит — это освобождение от страха, это национальный подъем, это культурный и социальный рывок. А когда она уже произошла… «Поле битвы после победы принадлежит мародерам». Это старая пословица, которую Радзинский так изящно использовал. И никакого здесь нет противоречия.