Просто «Антисексус» вообще надо воспринимать в контексте эротической литературы двадцатых годов. Мы сейчас с Лизой Шестаковой — замечательной моей когда-то студенткой, а сейчас уже давно выпускницей — с Лизой Шестаковой, хорошим писателем, готовим довольно большую антологию прозы двадцатых годов, посвященную проблеме сексуальной революции. Сюда входят упомянутые… Ну, я об этом говорил. Просто пока я об этом говорил неделю назад, помните, я бросил клич: кто из издателей за это возьмется? И я получил предложение. И мы сейчас это делаем для «АСТ». Договор мы подписываем, мы делаем. Думаю, что мы к сентябрю-октябрю эти тексты соберем.
Туда входят и Глеб Алексеев с его «Делом о трупе», и Заяицкий с «Подробностями жизни Лососинова»… Или как там называется? «Записки Лососинова». И безусловно, «Без черемухи», и «Игра в любовь» Гумилевского, и «Луна с правой стороны» Малашкина. Туда входят очень многие… Да и «Маруся отравилась» Маяковского. И «Антисексус» Платонова.
Дело в том, что раскрепощение секса в двадцатые годы — это, как бы сказать, переход на… Ну, как это сформулировать? Переход на мещанский уровень великой сексуальной утопии Русской революции. Помните у Губермана:
Возглавляя партии и классы,
лидеры вовек не брали в толк,
что идея, брошенная в массы, —
что и девка, брошенная в полк.
Так вот, сексуальная революция двадцатых годов — это брошенная в полк девка вот этих великих идей о раскрепощении духа, об угнетении секса или, наоборот, о сексуальной революции как о залоге революции. Это один из главных споров, одна из главных полемик Русской революции. И вы знаете, что революция привела во многом к тому, что… Да, кстати говоря, туда я включаю, конечно, Никандрова «Рынок любви» — поразительной мощи повесть! Вот всем ее рекомендую. Никандров был писатель от бога, просто был забыт совершенно, затоптан. Мы берем туда эту повесть — страшную, физиологическую, такую человечную, сентиментальную, замечательную!
Вот как бы вам сказать так, чтобы это не прозвучало пошло? Но действительно сексуальная неразборчивость двадцатых годов и сексуальная свобода в отношениях вузовцев, комсомольцев, всех этих молодых рабочих, ткачих и прочих, всех этих замечательных синеблузников (все, что так иронически описано у Аксенова замечательно тоже в «Поколении зимы») — все это следствие предельной вульгаризации теории Коллонтай о стакане воды, с одной стороны, что вот удовлетворить сексуальную страсть должно быть так же просто, как выпить стакан воды. Но, понимаете, и с другой стороны, в этом есть своя чудовищная логика.
Просто людям было нечего делать, нечем заняться. Они получили и свободу, и образование, и возможность отдыхать в санатории, но им это совершенно не нужно. Вот у Гумилевского в «Игре в любовь» описано, как они приехали в этот санаторий, бывшую барскую усадьбу, и используют этот свой отдых только для совершенно скотского секса, алкоголизма и блева на этих лестницах. Это люди, которым не приходит в голову воспользоваться сокровищами культуры, которые свалены к их ногам.
Понимаете, вот я говорил уже о том, что я сейчас начал постепенно покупать, поскольку они появились на арбатских развалах, начал покупать книги издательства «Академия». Они, конечно, дороги, но все-таки сейчас их можно взять, в наши-то времена, в большом количестве. Чем больше берешь, тем как-то больше там скидка. И я начал эту «Академию» (она мне просто для работы очень нужна) постепенно приобретать.
Вот было в это время в России едва ли не лучшее научное издательство в мире. Скажите, многим ли людям были нужны книги этого издательства? На него бросили Каменева, который писал свои вульгарные социологические предисловия к этим книгам (иногда, кстати, очень неглупые). В нем работали лучшие ученые, редакторы, публикаторы, комментаторы, историки, лучшие люди. Кто тогда по-настоящему это читал? Да, это время дало действительно поколение «красных директоров», но это был очень небольшой процент. А в основном трудящаяся масса стала, пользуясь возможностью, к сожалению, удовлетворять самые плоские, самые скотские инстинкты, потому что, к сожалению, антропологической-то революции не произошло. Революция была неглубокой, недостаточно глубокой. И вот Платонов, который взывал к антропологической революции, к величайшей переделке человека, он написал «Антисексус» именно поэтому.
Кстати, думаю, что «Антисексус» написан не без довольно серьезного влияния западной прозы — в частности европейской, в частности Уэллса тоже. Потому что, вообще говоря, Платонов ведь только выглядит в интерпретации некоторых авторов (Чалмаева, например) такой корневой, черноземной силой. Он европейский писатель по масштабу, по начитанности. Он чрезвычайно взрослый, умный и начитанный человек. Вот это, мне кажется, важно помнить, когда мы читаем, например, «Епифанские шлюзы». Здесь я совершенно согласен с Юнной Мориц, что это, по-моему, одно из вершинных его произведений. Вещь беспрецедентная по уму, трезвости, по охвату реальности. Мне кажется, Платонов совершил здесь некое чудо — чудо, которое трудно представить современному автору.