Ну, что я буду оправдываться перед Игорем Яковенко? «А-а-а!— кричит он.— Тогда вы, значит, пытаетесь очистить хороший советский проект от плохого Сталина, то есть занимаетесь тем же, чем занимались шестидесятники». Ну, вот самое главное — это повесить на оппонента ярлык: «вы — шестидесятник», «вы — советский интеллигент», «вы — то-то и то-то». Я этим совершенно не занимаюсь. Я занимаюсь анализом советской истории, пытаюсь понять, почему модернистский советский проект оказался так живуч и не был добит сталинизмом, и в результате именно он победил во Второй мировой войне.
Там уже начинают самого Яковенко осаживать на сайте «Каспаров.Ru», который в России малодоступен в силу его блокировки, но почитать его вполне возможно, пытаясь обходить эти блокировки. И там вы можете прочесть, как ему еще один автор возражает: «Нет, Быков не сталинист. Не надо третировать Быкова как сталиниста. Быков, наверное, просто недопонимает. Давайте объясним Быкову все вместе, что победил во Второй мировой,— вот это странно читать вообще, ей-богу,— не советский проект, и не советский модернизм, а победила во Второй мировой идея, состоявшая из джаза и демократии».
Давайте еще напишем, что жвачка победила во Второй мировой. Конечно, модернизм не очень хорошая вещь, но гедонизм — вещь еще более ненадежная. И не он побеждал. Если вам не хочется видеть в Советском Союзе никакого модерна — ну, значит, вы просто, видимо, не очень понимаете, что такое модерн.
Из меня многие пытаются сделать сталиниста. Это нормально. И это… Еще раз говорю: наклеивание ярлыков на оппонентов — это занятие, которое не имеет никакого отношения к поиску истины, которым мы здесь все в силу разных наших, понимаете, способностей пытаемся заниматься.
Еще одна моя публикация, которая вызвала шквал каких-то странных обвинений. Наталья Борисовна Иванова утверждает, что это я прогнулся, это моя очередная капитуляция. На вопрос: «А когда была предыдущая?» — она отвечает: «Хорошо, внеочередная». Ну и все это очень забавно. Я имею в виду свою статью «Роман для власти», где я задавался вполне, по-моему, легитимным теоретическим вопросом: может ли литература воздействовать на власть, есть ли у нее для этого рычаги?
Как вы понимаете, я не ищу таким образом теплую синекуру. Во-первых, синекура у меня есть. Вот я, пожалуйста, работаю на «Эхе Москвы». Кроме того, преподаю в школе. Кроме того, пишу книжки. Во-вторых, смею вас уверить: если бы я действительно захотел каким-то образом встроиться во властную вертикаль, у меня это получилось бы гораздо лучше, чем у большинства сегодняшних лоялистов, потому что… Я понимаю, конечно, что умные не надобны, потому что сама идея ума конфликтует с понятием лояльности. Ну, ничего. В конце концов, закосить под идиота гораздо проще, чем закосить под умного. Этим с успехом занимается огромная армия посетителей разнообразных ток-шоу.
Наверное, ребята, я не настолько беспомощнее вас. То есть можно было как-то уже за 50 лет моей жизни и 30 лет моей работы немножко приглядеться и понять, что выкусить себе кусок государственного пирога — это не та задача, которой я одержим. В конце концов, я, мне кажется, все-таки для российской оппозиции сделал не так уж мало. И наверное, попытки разных людей меня упрекнуть в сервилизме… Мало того, что они по-человечески не очень порядочны. Бог с ним, я не жду от своих коллег человеческой порядочности. «От конкурента не жди комплимента», да? Уж во всяком случае не Илье Кукулину учить меня оппозиционности.
Но дело даже не в этом. Дело в том, что это просто алогично. Наверное, если бы я хотел каким-то образом понравиться властям, у меня есть для этого довольно широкий диапазон возможных мер. Но задача моя совсем другая. Это задача отчасти филологическая, теоретическая. В какой-то мере, безусловно, она касается и текущего положения дел, но, в принципе, мне интересно ответить на этот вопрос на теоретическом уровне: какие способы воздействия на власть есть у литературы? Таких способов два.
Первый — совершенно очевидный — это писать власти послания, транслировать для власти мнение общества. Почему-то, понимаете, Александр Сергеевич Пушкин не видел большого греха в том, чтобы написать «Пир Петра Великого».
Отчего пальба и крики
В Питербурге-городке.