Ну, сделана некоторая видимость открытого финала. Про открытые финалы мы поговорим потом ниже. Но я вообще враг, как вы понимаете, открытых финалов — именно потому, что они представляются мне некоторым бегством от прямого ответа. И как бы там всякий финал этой истории был бы пошлостью. Сын забирает вора в законе, они начинают жить вместе — пошлость. Сын бросает вора в законе — тогда вообще непонятно, зачем рассказывалась вся эта история. А вот он остается на полдороге — вроде как бы красивый флер у этого всего появляется. Ужас в том, что в этой бесчеловечной, абсолютно расчеловеченной реальности — ну, вот как в фильме «Лес», тоже с назойливой метафорой мертвых бревен вместо леса — в этой реальности нет человека. Вот в чем собственно кошмар. Нет ему места, нет для него надежды.
И вы, дорогие коллеги или дорогие создатели, режиссеры, дорогие творцы этой реальности, вы напрасно думаете, что вот эта безнадега, которую вы демонстрируете,— это и есть попытка как-то изменить ситуацию («Мы не врачи, мы — боль»). На самом деле мне кажется, что вы всей этой дрянью до некоторой степени упиваетесь, вы совершенно явно ее смакуете. Это как сказал Толстой о Куприне, о «Яме»… Он, вообще-то, Куприна очень любил, но он сказал: «Он, конечно, делает вид, что негодует, но в душе он наслаждается. И от человека со вкусом этого скрыть нельзя».
Вот вы, демонстрируя это отчаяние, вы наслаждаетесь. Но ужас заключается в том, что это ваша бесчеловечность, а не бесчеловечность этой реальности. Понимаете? Были люди, которые описывали куда более чудовищные среды. Был Чехов с его «Островом Сахалином» и с его «В овраге». Был Бунин с его «Деревней». Были, в конце концов, представители такого пусть не очень распространенного, но все-таки русского натурализма, такие как дальние родственники Глеб и Николай Успенские. Разные были люди, но все они, тем не менее, никогда не смаковали эту мерзость; они, наоборот, пытались каким-то образом увидеть в ней ростки нового человека, в этой грязи. Бывает, как мы помним по Чернышевскому, грязь здоровая и грязь больная.
Так вот, современный российский кинематограф — что самое удивительное — он как будто принципиально отказался от поисков человека. Меня вот тут спрашивают, как я в этой связи рассматриваю «Нелюбовь». Как раз «Нелюбовь» мне кажется большой удачей Звягинцева именно потому, что героев там жалко. Жальче всего их, кстати говоря, в эротических эпизодах, которые вместо того, чтобы вызывать отторжение, физиологическую брезгливость у зрителя, они вызывают у него некоторое сострадание и даже умиление. Вот эти жалкие, мерзкие люди — они пытаются еще как-то любить друг друга, еще друг друга как-то иногда погладить по голове. Это вызывает, с одной стороны, брезгливость, с другой — сострадание.
И мне как раз кажется, что «Нелюбовь» — это фильм не о нелюбви. Вы будете сейчас, я понимаю, меня опять заклевывать (и мне даже, в общем-то, это стало почти приятно), но самые малоприятные люди в фильме Звягинцева — это спасатели «Лизы Алерт», условно говоря. При том, что «Лиза Алерт» — это организация, которая делает самое большое, самое главное, может быть, дело в сегодняшней России, и это носители добра, но в картине (нарочно или ненамеренно так получилось — я уж не знаю) они самые жестокие, самые раздраженные. И самое главное — они с высоты своей моральной правоты пытаются всех поучать. Они ведь не жалеют совершенно этих родителей, у которых пропали дети. Они все время им стараются показать: «Вы же сами и виноваты». И вообще вот эти «святые», которые с высоты своей моральной святости пытаются всем остальным показать, как надо,— это вызывает у меня определенные вопросы.
Кстати говоря, когда я в свое время конфликтовал с Елизаветой Глинкой… Сегодня многие скорректировали свое отношение к ее деятельности. Хотя посмертно ее критиковать я, например, не могу. Я считаю, что надо с оппонентом спорить, пока он жив. Но то, что появляются люди, которые благодаря ореолу святости выходят абсолютно из зоны критики — это, на мой взгляд, неприемлемо. Мать Тереза, например, которая на Западе воспринималась как святая уже при жизни, тем не менее бывала часто разоблачаема, оспариваема и перемещаема в зону критики. Это нормальное явление.
И вот как раз в «Нелюбви» самые неприятные люди — это вот те самые «святые», которые и считают себя святыми. В них есть какое-то ужасное самодовольство, которого, например, в отце мальчика там нет. Это, кстати, одна из лучших ролей, не зря ее сыграл замечательный театральный актер и педагог. И как раз сцена его соития с героиней молодой и очень талантливой Васильевой мне кажется не физиологичной, а она мне кажется какой-то нежной и жалкой, понимаете. Ну и мать этого мальчика несчастная, которая тоже начинает все понимать. А вот его трогательные дурацкие попытки в тридцать лет с небольшим выглядеть на двадцать, и как она понимает всю свою зависимость от этого нового своего любовника-спонсора и так далее — это жалкие вещи. Поэтому вот как раз «Нелюбовь» — она не кажется мне холодным фильмом, она не кажется мне фильмом, полным такой уж нелюбви.