Вот взят человек системы, который служит этой системе, который ей целиком принадлежит. У таких людей, как правило, есть в душе какой-то закуток, в котором еще живо что-то человеческое. И вот они, как этот любит музыку, так эти сотрудники тайной полиции, спецслужбисты, «топтуны» — они что-то любят. Иногда это цветы. Иногда это аквариумные рыбки. Иногда это собственные детки (вы не поверите, бывает и такое). Ну, вот это фильм о том, что по страшной логике и характера, и профессии это свое «муму» они обречены убить — ну, как Герасим убил свою Муму — вот то, что в них живет в единственном, чистом, незамаранном закутке души. Это коллизия очень частая для людей охранительного свойства. Именно это они обязаны уничтожить, понимаете, обречены на это, потому что вся логика их жизни ведет к полному вытаптыванию, в том числе к вытаптыванию самих себя.
Я не буду пересказывать, как это сделано. Поверьте мне, что сделано очень хорошо. Вообще, если у вас будет возможность посмотреть фильмы Разыкова… Да любые — хотя бы и «Стыд», замечательная картина, «Оратор», замечательная картина. Но вот «Турецкое седло» — она какая-то самая горькая, что ли, понимаете, самая невыносимая по атмосфере. Она такая какая-то слезная! Понимаете, вот она тоже о том, как зверь может быть жалок. Знаете, на что это немножко похоже? Вот где эта коллизия впервые есть? Вот Малюта Скуратов у Алексея Толстого в «Князе Серебряном» — он зверь законченный, у него душа волосом поросла, но он страстно любит своего сына, своего сынка и становится причиной его гибели. Потому что вот эти ребята — они всегда убивают то, что любят, они не могут не убивать. Это такой печальный закон.
«Уважаемый Дмитрий Львович, пожалуйста, поблагодарите в эфире добрых и преданных своему делу женщин, которые помогли (и продолжают помогать) мне собрать все прижизненные газетные и журнальные публикации Новеллы Матвеевой (с 50-х годов). Это библиографы Чебоксарской республиканской библиотеки: Серафима Мефодьевна Егорова и Анжелика Валерьевна Аверкиева, заведующая сектором мытищинской библиотеки имени Кедрина,— замечательная библиотека, кстати, Юра, да, я ее знаю,— Татьяна Вячеславовна Носенко, а особенно низкий поклон Альбине Егоровой — учителю словесности из Чебоксар, которая с любовью к Новелле Николаевне и русской поэзии в сообществе артистов, поэтов, музыкантов и филологов «Живое слово», организует в Чебоксарах встречи с актёрами, художниками и поющими поэтами».
Да, дорогие женщины, вам от меня тоже огромное спасибо за то, что вы создаете корпус всех прижизненных публикаций Новеллы Матвеевой. И вам, Юра, конечно, огромное тоже спасибо за то, что вы делаете это и присылаете. Я со своей стороны могу вас порадовать: я нашел сборник «Жасмин», он у меня действительно есть. Я вам его, правда, не смогу передать в ближайшую неделю, но мы созвонимся-спишемся, и я вам обязательно перешлю.
«Продолжайте ваше дело, не слушайте хейтеров».
Спасибо, дорогой, я постараюсь.
«Чтобы внести немножко разнообразия в диалог, хотелось бы узнать ваше мнение о творчестве великих японцев прошлого века — Куросавы, Кобаяси, Одзу. Есть ли у вас любимые? Недавно открыл творчество Кобаяси, разглядел в нем настоящего бунтаря. Считаете ли вы, что творчество кого-либо из вышеперечисленных открыло глаза послевоенной Японии и наметило вектор развития?»
Ну, Одзу я очень люблю. У меня к Куросаве отношение довольно сложное, понимаете, потому что самые доступные его картины я люблю — ну, такие как «Ворота Расемон», понятное дело. В остальном он… Даже «Семь самураев» мне кажутся несколько все-таки скучноватыми по сравнению с «Великолепной семеркой». Я не настолько знаю Куросаву… «До-дэсу-ка-дэн» я никогда не мог досмотреть до конца, не отрываясь. Мне кажется все-таки, что это скучная картина — при том, что я очень Куросаву люблю.
Но по-настоящему я люблю, конечно, Одзу. Ну, понимаете, Одзу ведь очень странный на самом деле режиссер. Он в «Токийской повести», которая регулярно совершенно попадает во все лучшие картины и во все обзоры, он, как мне кажется, все-таки… Ну, это тот минимализм благородный, который я очень склонен уважать, но тем не менее он души моей по-настоящему не трогает. Вот это какая-то такая странная особенность моя — вот я люблю максимализм во всем. А минимализм Одзу… Там есть трогательные до слез куски. И там замечательная манера съемки — точка съемки всегда выбирается (вы знаете этот знаменитый прием) чуть ниже, поэтому герои несколько как бы вырастают над обыденностью. Но все равно Одзу при том, что я четко понимаю его величие, он вот так глубоко меня не трогает.