А кого я люблю — так это Имамуру. И больше всего я люблю «Легенду о Нараяме». Я «Легенду о Нараяме» когда-то посмотрел по телевизору в Японии, там была у меня короткая поездка студенческая. Ну, может быть, как-то наложилось эта ситуация. Я очень одиноко себя там чувствовал, совершенно чуждый мир. Ну, я так плакал, этот фильм смотря! И вся знаменитая грязь в этой картине, все эти натуралистические сцены меня не трогали абсолютно, а смотрел я только эту историю сыновней любви ужасной, историю с матерью. «Легенда о Нараяме» — это один из моих самых любимых фильмов. Потом я «Угря» посмотрел, тоже неплохая картина. Но Имамуру я люблю главным образом за эту мучительную легенду, отличную совершенно.
Ну и конечно, я люблю Нагису Осиму. Понимаете, там все-таки… «Коррида любви» (она же «Империя чувств») — это, действительно прав Разлогов, один из этапнейших фильмов в мировой истории. Он правильно как-то сказал: «Когда этот фильм называют классикой, этапным, очень многие не верят, не понимают. А надо понимать, потому что это действительно один из величайших фильмов мирового кино».
«Как вы относитесь к анонсированному фильму о Цое?»
Не знаю. Я желаю Кириллу Серебренникову всяческого здоровья, счастья и удачи. Я надеюсь, что в этой истории рано или поздно все акценты будут правильно расставлены и обвинения с него сняты, а этот кафкианский абсурд с неснятыми фильмами и непоставленными спектаклями, который на самом деле существует реально, все это на самом деле закончится благополучно; и мы будем ужасаться, среди какого абсурда мы живем. Я очень надеюсь, что все это закончится.
Но имеет ли смысл снимать фильм о Цое? Я совсем не понимаю. Мне кажется, что и фильм о Довлатове, который сейчас закончил Алексей Герман-младший, и вообще биографические фильмы, которые сейчас планируется делать,— мне кажется, они невозможны без некоего концептуального подхода. А для этого концептуального подхода, мне кажется, у нас сегодня просто нет ни времени, ни интеллектуального ресурса. Для того чтобы снимать фильм о Цое, надо понимать, чем были девяностые годы. А мы, по-моему, сегодня от этого понимания бежим. Ну, посмотрим, поглядим.
«Ваше противопоставление созидания гедонизму ложно, потому что психофизика человека такова, что, не созидая, человек разрушается биологически. Человек создан таким образом, что — как белка в колесе, которая подыхает, если не бежит — человек умирает, если не творит».
Совершенно с вами согласен. Вот именно поэтому я и говорю, что это не мое противопоставление. Вообще говорить, что гедонизм победил во Второй мировой войне, неверно. Стругацкие еще подняли этот вопрос. Ведь если помните, в «Хищных вещах века» люди умирали именно из-за того, что переходили на паразитарный образ жизни. У них наступало нервное истощение, потому что они искали только наслаждение. Да, вы правы совершенно. Если человек не творит, он деградирует и чаще всего умирает.
«Почему в литературе человек без тени так ужасен? Почему тень обязательно должна быть?»
Ну, видите ли, у Шамиссо это история совершенно конкретная: когда человек продает тень, он продает свою душу. Тень выступает здесь как феномен души. Кстати говоря, эту же тему использовал Уайльд в «Рыбак и его душа». Помните, там как Рыбак избавился от души? Он отрезал у ног свою тень ножом, который дала ему молодая ведьма рыжая. Понимаете? Потому что тень — это дух, это то, чего нельзя потрогать. «Зачем мне моя тень, что мне в ней проку?» Да? Иное дело у Шварца это приобретает совершенно другую коннотацию — там это теневая сторона души.
Но об этом мы поговорим только через три минуты.
РЕКЛАМА
Продолжаем разговор.
«По каким пяти французским книгам проще всего судить о национальном характере?»
Знаете, я не могу вам назвать пять французских книг, но я могу вам назвать наиболее французских, с моей точки зрения, авторов.
Гюго — весь пафос французского характера, прежде всего его стихи, как ни странно, «Легенда веков». Вот Гюго в стихах, а особенно в переводах Антокольского, если вы не читаете по-французски,— это, конечно, французская душа с ее такой громогласной патетикой. Во всяком случае, уж лучше эту патетику терпеть у Гюго, чем, например, у Барбье (тоже, кстати, хорошего поэта). Ну, помните:
Свобода — женщина с упругой, мощной грудью,
С загаром на щеке,
С горящим фитилем, приложенным к орудью,
В дымящейся руке.
Могучих лишь одних к своим приемлет недрам