Могучая жена.
Это мощные, конечно, стихи. Но Гюго человечнее гораздо, ну, просто талантливее. Гюго — гениальный поэт.
Доде. Тартарен из Тараскона, мне кажется, самый убедительный француз в мировой литературе со всеми его противными и прелестными чертами.
Дюма — в огромной степени. Вот это сочетание… Вот у Дюма есть как раз сочетание героизма и гедонизма, потому что не просто участвовать в битве при Ла-Рошели и в осаде Ла-Рошели, а пообедать на бастионе, пообедать! Понимаете, вот у Дюма это удивительное сочетание кулинарии, женолюбия, тяги к приключениям. Действительно, у Дюма как-то приятен положительный герой. Он не просто храбрец, а он еще и любит пожрать, выпить, девку притиснуть. Дюма очень французский. Не знаю, насколько он сам по себе воплощает этот французский характер, но он его создал. Вот, наверное, эта троица.
А что касается французского ума, французской мысли, то лучше всего, мне кажется, читать «Дневник» Гонкуров. Это такое прелестное чтение! Я прикупил его сейчас как раз в Выборге, в «Букинисте». Там такие книги и по таким смешным ценам! Много я чего оттуда увез, так хищно набросившись. В частности, замечательный сборник Льва Кривенко — совершенно незабытого, очень хорошего однокурсника Трифонова, замечательного писателя. Но с особым чувством, конечно, я увез оттуда гонкуровский «Дневник», который теперь читаю. Вот это французская мысль.
Что касается французской прозы, отцом ее все-таки мне кажется Вольтер, и прежде всего философские повести. Наверное, Рабле — тоже французский дух (конечно, средневековый). Но вот Вийон и Рабле — это два титана, которые для Франции остались неотменимыми. И я очень люблю обоих, и вам Рабле рекомендую от души. Хотя там и пять частей, а все-таки «Гаргантюа и Пантагрюэль» из наименее занудных книг, написанных в прошлом тысячелетии.
«Можно ли назвать Распутина трикстером?»
Блестящий вопрос! Конечно да. Но тут, понимаете, какая штука? Вот что, Никита, надо иметь в виду, когда вы эту проблему анализируете? Надо иметь в виду всегда, что фольклорное сознание, особенно в России, достраивает образ героя, меняет его.
Можно ли назвать Ленина трикстером? Формально говоря — конечно нет. Какой же он трикстер? Он Ленин, он марксист, он довольно скучный политический борец, совершенно лишенный, казалось бы, души. Но посмотрите, как народ его воспринимает. Народ, мифологизировав этот образ, сделал Ленина каким-то веселым, хитрым, свойским парнем — тем Лениным, которого мы видим в советском кинематографе, прежде всего Лениным Щукина, Лениным Ромма («Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году»), который играет с детской распашонкой, Лениным, у которого убегает молоко, который троллит Горького. Ну, такой остряк, весельчак и приключенец, авантюрист, блестящий авантюрист. И когда мы писали книгу о Ленине с Чертановым, «Правду», мы имели в виду этого Ленина.
Что касается Распутина. Когда-то, когда Элем Германович Климов предполагал снять «Агонию» и сценарий только искал, какие-то формы воплощения… Там сценарий, насколько я помню, Семена Лунгина. Лунгин и Нусинов, по-моему. Ну, это можно проверить. Юра Плевако, ради бога, подскажите, а то я сейчас в Сеть пока залезу, утеряю нить рассуждения. Хорошо иметь рядом профессионального библиографа, такого доброго и безотказного человека.
Так вот, когда Климов искал сценаристов, он предполагал снимать картину в двух планах — в плане мифологическом и в плане реальном. Реальный Распутин — что я узнал от Алексея Петренко и что меня очень сильно потрясло («А сам покойник мал был и тщедушен»,— как мы помним из Пушкина),— Распутин, оказывается, был небольшого роста. Мне представлялось, что он гигант, а он был худощавый маленький человечек, наделенный большой витальностью и силой.
Так вот, Климов собирался снимать фильм с двумя Распутиными. Один Распутин реальный — хитрец, авантюрист, в общем довольно расчетливый мужичок себе на уме. А второй Распутин — это Распутин мифа, Распутин народных легенд, огромный мужик, который перешагивает мосты, который лечит больных, который обладает нечеловеческой, какой-то невероятной половой силой. Вот такого Распутина! И вот такой Распутин — это, безусловно, трикстер.
Распутин реальный был, я думаю, довольно грубым, не очень умным и довольно циничным мужиком, который вовсе не был «посланником сельской России», которого видит в нем Радзинский, например. Я Радзинского очень люблю, но Радзинский же замечательный творец концептов. Он не столько историк, сколько он создатель художественных текстов на основе документов. Он Распутина видит как посла крестьянской России, как такое легитимирующее, что ли, звено между властью и мужиком. Он видит его как представителя России при дворе, подлинной России. А мне кажется, что это просто был обычный хитроватый мужичонка, который играл в свои игры.