Так вот, сквозные фабулы существовали, безусловно. Бродячие сюжеты — ну, например, о Дон Гуане или сюжет о чумном городе, или сюжет об осаде города — это и есть главные архетипы человеческого бытия, наверное, имманентные человеческой природе. Они существуют изначально, мы их только вычленяем.
Другое дело, что… Понимаете, я знаю очень хорошо по себе: когда я пишу стихи, я действительно ловлю какие-то сигналы или, если угодно… Мне надо, конечно, долго расчищать эти каналы сообщений, как расчищают русло реки. Пишешь три строфы, а в четвертой или в пятой что-то слышишь — вот так это бывает. Но когда пишешь прозу, прозу все-таки делаешь из себя. Как паук ткет паутину из себя, точно так же проза — это, мне кажется, не то, что услышал, а то, что пережил. Во всяком случае, когда я пишу стихи — это чаще всего акт бессознательный; а когда прозу — это довольно-таки сознательное и трудное, мучительное дело.
Понимаете, когда напишешь стишок, такое ощущение, что ты действительно выкупался в каком-то целебном источнике и после этого можешь жить дальше. Ты освежился, ты почувствовал силу, ты пообщался со стихиями, если мы уж о них заговорили. Но если ты, простите, пишешь прозу, то это ты окунулся в себя, в свое прошлое, в свое подсознание. И это далеко не столь приятная стихия. И писать прозу — это акт сознательного усилия. Поэтому это трудно. Я не люблю это делать. Или как замечательно сказал однажды Пелевин: «Хорошая проза получается тогда, когда ее перечитываешь и не узнаешь, когда ты ее писал бессознательно». Но это счастье очень редкое. Хотя бывало.
«Что вы думаете о позиции деда из битовского «Пушкинского дома» относительно тех, кого выпустили из ГУЛАГа после смерти Сталина? Герой утверждает, что сидел он и ему подобные за дело, а реабилитацией их унизили. Не рифмуется ли эта парадоксальная мысль с идеей вашего «Оправдания»?»
Нет конечно. «Оправдание» про другое. «Оправдание» про попытку задним числом оправдать. Битовский дед — он же о чем говорит? «Они сидели за идею, за идейные преступления». Потому что думать, что они сидели просто так, для него унизительно. Он тоже хочет верить в то (вот единственное, что роднит эту проблему с «Оправданием»), что их брали не случайно. Для человека самое невыносимое — думать, что он «смазочный материал истории», что его брали просто так, не потому что, а для. Потому что террор, как правильно пишет Надежда Яковлевна Мандельштам, «террор не имеет причины, террор имеет цель». И цель была совершенно четкая — страх, дисциплина, ужас, ну, в общем, зажать страну, чтобы ее дальше можно было эксплуатировать. А террор, конечно, неизбежность для такой системы.
И Сталин сам, я думаю, был потрясен масштабом этого террора. Ну, что поделать? Авторитарная власть диктует именно такой масштаб. Хотя все разговоры о том, что он хотел поменьше, думаю, гроша не стоят, потому что он все время требовал больше — сажать больше, спускать больше расстрельных цифр и чтобы они были чудовищными. Поэтому мне кажется, что здесь снимать с него ответственность совершенно не имеет смысла. Это просто пошлость (не говоря уже о подлости).
А вот что касается случайности или неслучайности… Конечно, человеку хочется думать, что он сидел за дело. Сама мысль о том, что он сидел за просто так, сидел ради чужого страха, она, я думаю, совершенно невыносима.
«Что имел в виду Ромен Гари, когда говорил, что мать, которую он носит в себе, не позволяет ему делать подлости?»
Ромен Гари вообще многое сделал для реабилитации маменькиных сынков. Вот тут на сайте есть один, прости меня господи, мерзавец, который говорит: «Ну, что это Быков, взрослый мужик, часто упоминает свою мать? Что за инфантилизм?» Быть маменькиным сынком для меня — это самый большой комплимент. Помните, если кто читал, у меня в «Квартале» есть такой пассаж о том, что… «Многие говорят: «Мы выросли без отца, и поэтому не имеем мужских навыков, не умеем машину починить». Мы умеем многое другое. А машины нам чинят те, у кого были отцы». Вот это такая довольно… Конечно, я не отождествляю себя с героем, с Иваном Солюшиным, но под этой мыслью я подписываюсь.
Действительно, мне кажется, что у кого хорошие отношения с матерью — тот хороший человек. Во всяком случае для меня это существенный критерий. Для Ромена Гари мать — действительно очень серьезный нравственный ориентир. И скажу вам больше — всякий раз, если я видел, что у кого-то из моих девушек с матерью конфликты, отношения плохие и она о ней гадости говорит, я понимал: у нас ничего не выйдет.