И в этом смысле книга Олеши — это именно точечные такие уколы воспоминаний, догадок, мыслей, неосуществленных набросков, черновиков. Вот у Гарифа Басырова (был такой замечательный художник, Царствие ему небесное), у него был такой цикл маргиналий — это наброски на полях. Рисунки, которые он делает во время телефонного разговора. Тут же какие-то записи телефонов, расчетов. Тут же какие-то скетчи внезапные, просто озарения. Это особый жанр.
Не нужно совершенно в наше время писать романы с началом, серединой и концом. Достаточно вот этой сетки, которую вы так странно набрасываете на мир. И я люблю очень за это Олешу — именно за то, что он отказался от целостной системы, отказался от поисков вот этого единого жанра. Я думаю, что «Книга прощания» производит невыносимое, конечно, впечатление, потому что это борьба человека с немотой. Он понимает, что он в это время писать не может. «Петь не хочется под звон тюремных ключей». Как правильно сказал Ясен Засурский: «Талантливый человек может писать во всякое время, а гениальный — не во всякое»,— сказал он о Трумене Капоте в день, когда узнал о его смерти и читал нам лекцию. Засурский, дай бог ему здоровья, сформулировал гениально.
И Олеша, конечно, мог писать не во всякое время. Он писатель двадцатых годов, а в тридцатые, как правильно показал Белинков, он пишет поденщину, отвратительные статьи какие-то, совершенно советские, произносит чудовищную свою речь, что «если партия осудила моего друга Шостаковича, я тоже должен осудить моего друга Шостаковича». Ну, бред! А душа его в это время, понимаете, она стонет и скрипит. «Сердце мое, обагренное убийством, скрипело и текло»,— помните у Бабеля в «Моем первом гусе»? Вот в этом весь ужас: в оскверненную эпоху остаются только эти подпольные крошечные черновые, совершенно по сути маргинальные и посмертно изданные тексты.
Я думаю, что книга Олеши, «Книга прощания», в ней тоже есть какой-то кислород. Но это, конечно, не тот пузырящийся кислород, который есть в «Зависти», в ослепительно волшебной, изящной книге. Он сам говорил, что от ее страниц исходит эманация изящества. Но, тем не менее, в этой последней скрипучей страшной книге тоже есть удивительная мощь, и поэтому чтение Олеши абсолютно целебно.
Вот главная эмоция «Зависти» — это: «А не пошли бы вы все, которые знают, как мне надо жить! Не послать ли мне к черту все законы жизни, законы жанра и не создать ли мне что-то легкое, воздушное, свободное, блестящее, как пузырь? Не выдуть ли мне пузырь?» Вот в этом, мне кажется, и есть собственно главная правда Олеши. И поэтому вам я советую сейчас, раз уж мы все равно не спим, почитать его на сон грядущий.
Услышимся через неделю. Пока!
18 августа 2017 года
(Г.Мелвилл «Моби Дик», Марк Твен)
Доброй ночи, дорогие друзья и коллеги! Сегодня у нас два часа. Не могу, так сказать, скрыть облегчения. Хотя, с одной стороны, мне весьма приятно ваше незримое общество и как-то особенно приятны пожелания сохранить трехчасовой формат как возможно долее. Но пожалеем себя, меня, друг друга. Все-таки на третьем часу уже как-то начинаешь не то чтобы поклевывать носом, а немного заговариваться. Поэтому давайте ограничимся сегодня двухчасовым форматом. А как пойдет дальше — посмотрим.
Пожелания по лекциям — большой очень разброс. Восемнадцать человек хочет лекцию про Кобо Абэ. Мне совершенно не понятен этот всплеск внезапного интереса к нему. Он один из лучших фантастов евразийских, я думаю, второй половины века прошлого. Но мне надо его здорово перечитать. Я сравнительно хорошо помню «Человек-ящик», неплохо помню «Женщину в песках», совсем не помню «Сожженную карту» и «Четвертый ледниковый период». «Красный кокон» более или менее помню. В любом случае мне надо это перечитывать, потому что Кобо Абэ — при всей моей любви к нему — все-таки автор для меня довольно экзотический. Да, еще я очень люблю, конечно, пьесу «Призраки среди нас», замечательный мхатовский спектакль. Надо мне это, знаете, все подновить в памяти. Давайте в следующий раз.
А остальные — примерно по пятнадцать-шестнадцать человек — хотят либо «Моби Дика»… Тоже не очень понятно, почему вдруг, но к «Моби Дику» мелвилловскому я питаю некую слабость еще с тех пор, как в девять лет его впервые прочел, почти ничего не поняв. И об этой книге я готов разговаривать.