И рифму мне подобрать не проблема —
Была бы тема,
Была бы социальная эмблема.
Я готов это делать на уровне мема.
И в принципе, как говорил о себе Дмитрий Минаев, один из выдающихся поэтических раздолбаев:
Область рифм — моя стихия,
И легко пишу стихи я.
Даже к финским скалам бурым
Обращаясь с каламбуром.
В результате долгой тренировки на страницах «Новой газеты»
Могу я это делать гораздо ловчее, чем другие поэты.
Имейте в виду, что я совершенно не готовился —
А все потому, что я…
Вот под «готовился» здесь нужна действительно уже какая-то более серьезная рифма, типа «не прекословился», но это не вариант.
Понимаете, в чем прелесть особая этого жанра? Они действительно не импровизируют, они запоминают эти огромные простыни текста наизусть. И это, конечно, свидетельствует и о великолепных данных, чисто ментальных, и о замечательной импровизационной способности быстро вставить забытое слово. И конечно, это свидетельствует о высочайшей концентрации. Иной вопрос, что весь этот поэтический пожар все-таки разожжен из кизяка. А вот если бы там были более серьезные дрова, думаю, это было бы любопытно.
Тут спрашивают меня: что я думаю о культурном уровне выступающих? Потому что, помимо определенных матерных сочетаний, звучали там и фамилии Гумилева, и Оруэлла, и… Ну, видите, после альбома Оксимирона «Го́ргород» (или «Горго́род») я не вижу особенной заслуги в том, чтобы демонстрировать свой культурный уровень. «Горгород» — это совершенно новый рэп-жанр, если угодно, такой роман в треках, вещь со сквозным сюжетом. И после этого никого уже особой культурой поэтической не удивишь.
Оба они начитанные люди. Оба хорошо владеют утонченной ассонансной рифмой. Оба грамотно развивают поэтический такой сюжет внутренний, тем более что они же не готовились к прямому диалогу. Им приходится на ходу прихватывать какие-то ошибки оппонента и быстро их развивать. То есть они, безусловно, демонстрируют довольно высокую, хотя и специфическую поэтическую культуру. Это лишний раз доказывает, что Россия была и остается литературоцентричной страной.
Вот тут, кстати говоря, хороший вопрос: чем я объясняю русский литературоцентризм? Максим спрашивает.
Макс, видите ли, литературоцентризм в России — это не такая уж хорошая вещь. Для нас, литераторов, это, конечно, большая радость, но обратите внимание… Ну, это, кстати, у Бродского очень подчеркивается все время такая апология языка, немножко демонстративная и немножко однообразная, что вот язык выше, чем бог, чем природа, чем закон, чем человек и так далее.
Мне представляется, что это своего рода гиперкомпенсация. «Да, вот мы так живем, зато у нас такая литература!» Это что-то вроде такого «футболоцентризма» в Латинской Америке: «Да, мы живем вот в этих фавелах, мы живем на городских окраинах, но там лучше всего играют в дворовый футбол, поэтому у нас все страны имеют этот культ футбола». Ну, мне кажется, что литературоцентризм — это такое вечное русское «зато». Главное русское слово не «авось» уже давно, а «зато». «Вот зато мы делаем ракеты!»
И мне как раз хотелось бы, может быть, чтобы этого литературоцентризма было поменьше, чтобы люди больше думали о жизни, друг о друге, о том, чтобы друг друга как-то щадить периодически. Но «для звуков жизни не щадите» — это, если угодно, тоже русское ноу-хау или, как говорит Шендерович, «наш национальный спорт». Мы таким образом даем жизни сдачи. Можно это интерпретировать так.
Но мне, по крайней мере, приятно одно: что поэзия — это последнее прибежище политики, последнее прибежище эротики, последнее прибежище конкуренции и так далее. Жизнь прячется в поэзии. Вот если вы помните прелестный такой фильм «Сияние чистого разума», где герой прячет девушку в самые темные углы подсознания, дабы ее не вычистили оттуда… Он там ее спрятал под столом в детском саду.
Вот все самое серьезное и интересное в русской литературе и в русской жизни, главное, оно спряталось сегодня в рэп-культуру, потому что… Ну и отчасти, может быть, в мои стишки в «Новой газете», которые совершенно не претендуют, в общем, на то, чтобы быть лирикой, хотя находятся иногда где-то на грани. Это тоже форма бытования поэзии. Вот она иногда уходит туда.
И мне смешон поэтому снобизм некоторых поэтов, которые говорят о своем демонстративном аполитизме. На это очень хорошо ответил в свое время Кушнер: «Тютчев интересовался политикой, Ахматова называла себя сторонницей Хрущева и активно интересовалась политикой. А вы, конечно, гораздо лучше Тютчева и Ахматовой! Вам это все кажется нуждами низкой жизни». На мой взгляд, говорить не о чем. Так что то, что поэзия остается в России формой существования жизни, самой неуязвимой и, может быть, последней защитой для жизни — это вызывает у меня лично очень теплые чувства.