Ну, пару слов все-таки о Мелвилле, потому что очень многие просят «Моби Дика».
Я не буду большую и детальную лекцию читать. Это можно большой семинар читать по этой книге в течение года. Но я могу объяснить, в чем феномен «Моби Дика». Не помню, кому принадлежит… кажется, Фолкнеру принадлежит мысль, что «после «Моби Дика» романов, в принципе, можно бы уже и не писать, потому что там все есть». Но «Моби Дик», безусловно, заложил собой формат американского романа, большого или великого американского романа.
Вот что такое великий американский роман? Понимаете, вообще феномен американской литературы и, кстати говоря, рискнул бы я сказать, литературы русской — он заключается в таком интересном сценарии освоения опыта Европы, попытка прожить опыт Европы за сто лет. И вся американская проза XIX века, и вся русская проза XIX века, которая началась с Загоскина и кончилась Чеховым, то есть прошла десятивековой… ну, пятивековой путь литературы от крайней архаики до крайнего модерна, — это пример невероятно сгущенного времени и очень быстрого освоения мирового опыта.
Ну, для примера, скажем, освоение опыта Гофмана — это у нас Гоголь, а у них Эдгар По (и у них масса общего даже в образе жизни и в преследующих их страхах). Мелвилл — это, безусловно, попытка написать великий религиозный роман. И в этом смысле он такая американская версия Льва Толстого, как мне представляется, потому что главное новаторство «Моби Дика» — это приключения жанра.
Что такое великий американский роман? Это роман, который включает в себя все, это роман-энциклопедия. В основе его лежит библейская история всегда, история, прозрачно отсылающая к библейским эпизодам. В этом смысле в Европе такой автор — это Гюго с «Отверженными», в России — Толстой, а у американцев — Мелвилл.
И вот мелвилловский роман, который, конечно, ветхозаветную имеет природу, который осваивает, транспонирует в современность библейский миф, он содержит огромное количество слоев: слой библейский; слой научный, который касается всей китобойской, энциклопедической совершенно части романа; и конечно, здесь важнейший слой бытовой и психологический, потому что эта книга еще и приключенческая, интересная. Это увлекательно — погоня за белым китом. Ну и плюс, конечно, это всегда парабола, притча. Это роман многозначный, потому что мы не знаем до конца, какой смысл, какое содержание вкладывает Мелвилл в «Моби Дика». Эту книгу можно прочесть многообразно.
Для меня, например, это всегда была история Иова, нового Иова. Это попытка прочесть Книгу Иова через погоню за китом, потому что Иов (в данном случае — капитан Ахав), он взыскует ответов, взыскует смыслов. Для него белый кит — это иррациональное зло, потому что капитан Ахав хочет своим гарпуном, хочет своей удою, условно говоря, уловить левиафана. А Бог отвечает: «У меня нет для тебя ответов. Мой Левиафан сам по себе ответ». Понимаете?
Вот в этом смысле, по-моему, такой недодуманной и плоской, что ли, выглядит картина Звягинцева — именно потому, что там левиафан прочитывается однозначно как зло. А у Гоббса это не так. И у Иова это не так. И мне представляется, что «Моби Дик» — это божье величие, которое человек пытается интерпретировать своими жалкими усилиями. Есть героизм в капитане Ахаве, да, но есть и плоскостность, и примитивность в его желании любой ценой поймать божье чудо. А божье чудо уходит на глубину, машет хвостом…
Но ты взыграл, неодолимый,
И стая тонет кораблей.
Ничего не может сделать человек со своим рациональным умом, со своим примитивным подходом. Все попытки трактовать белого кита как… («Сказка про белого кита», — вот это мне присылают. Да, конечно, сказка про белого бычка.) Все попытки трактовать белого кита как зло или как добро — это глупости. Это иррациональность, это божье чудо. И попытки приспособить его к своим нуждам, еще и ворвани из него натопить — нет, ничего у вас не получится! Варить суп на молнии бессмысленно. «Вот смотри, вот какой у меня носорог», — у него как бы ветер от ноздрей его, да? «И смотри, жилы у него, как канаты». Иов спрашивает: «Господи, за что?» А Господь отвечает: «Зато смотри, какой у меня кит!» «Можешь ли удою уловить левиафана?» «Можешь ли своей логикой постичь мою логику?» Или как у Честертона в то же примерно время: «Можете ли пить ту чашу, которую пью я?» — Воскресенье спрашивает их. Ну, позже, конечно, значительно, но история эта еще восходит к главным вызовам именно XIX века.