Он один из основателей американской фантастики. Он пытался сочинять рассказы о космических путешествиях и пытался писать историю Земли как бы извне, глазами инопланетянина. Он не был атеистом — вот в чем все дело. Марк Твен — это удивительный поиск атеиста-богоискателя, удивительная судьба человека, который при всем своем американском прагматизме и цинизме, при всей журналистской своей родословной все-таки, в конце концов, уперся в вопросы метафизики. В этом смысле книга Максима Чертанова про Марка Твена может быть рекомендована как интереснейшее пособие о судьбе атеиста. Вы знаете, что я к атеистам отношусь весьма уважительно, но мне их жалко.
И вот Марк Твен, мне кажется, не был атеистом. Это замечательный пример того, как последовательный материалист приходит к Богу с другой стороны. Да собственно говоря, создатель трикстера и не может не прийти, потому что это всегда христология. В этом смысле и «Том Сойер» — это тоже весьма религиозное сочинение, только оно антицерковное, что очень для американского такого пафоса характерно. Читайте Марка Твена — и вы поймете, что человек в идеальном его варианте — это всегда немножечко богоискатель.
Ну а мы услышимся через неделю. Пока!
25 августа 2017 года
(Григорий Горин, Джеймс Джойс «Улисс»)
Доброй ночи, дорогие друзья и коллеги, и товарищи!
На этот раз довольно большой разброс по теме лекции. Я вроде бы как обещал поговорить о Кобо Абэ и даже под это дело перечел «Сожженную карту» и «Чужое лицо». Но сейчас, поскольку человек двадцать примерно просят о нем, с ним довольно уверенно конкурируют, с одной стороны, «Улисс», за которого больше двадцати голосов, а с другой — Григорий Горин, что для меня некоторая неожиданность. Мы собирались о нем поговорить и вроде как планировали сделать лекцию.
Я знал его немного и читал довольно много. Мне представляется, что Горин не получил еще настоящего своего осмысления. Ему очень повезло с театром, с «Ленкомом», с Захаровым, но не очень повезло в прижизненной критике. Его все-таки воспринимали как такого «Шварца для бедных» — что, конечно, не так, потому что от Шварца Горин отличается довольно резко: он гораздо более социален, гораздо веселее он. Потому что Шварц в основе своей, конечно, патетичен и трогателен. Ранний только Шварц был по-настоящему сатириком, Шварц времен «Голого короля». Шварц поздний — это философ, и философ весьма трагический. А вот Горин отличался каким-то прелестным озорством. И можно, пожалуй, о его драматургии, начиная с «Герострата», поговорить довольно серьезно. Но, к сожалению, я окончательного выбора сам сделать не могу, поэтому голосуйте.
Есть разные экзотические предложения — типа поговорить об американских романтиках-современниках Марка Твена, о таких людях, как Готорн (два голоса неожиданно), Торо, что, в общем, было бы, наверное… Ну, мне-то очень приятно, потому что я американский романтизм люблю. Как-никак у нас преподавал Засурский, и что-что, а это я знаю (ну, знаю в пределах вузовской программы). Но другое дело, что это довольно экзотические пожелания. К Марку Твену мы, конечно, вернемся. Тут целая кипа просьб поговорить и о «Янки», и о «Позолоченном веке», и о «Путешествии капитана Стормфилда». Все это будет исполнено. Но пока я вижу трех основных фаворитов: Джойса, Горина и, соответственно, Кобо Абэ. Задавайте вопросы — поговорим. Как всегда, почта: dmibykov@yandex.ru Кто победит — тот и победит. Начинаем отвечать…
Да, естественно, очень много вопросов о Кирилле Серебренникове: каков мой прогноз, каковы причины?
Я все, что мог, об оценках своих уже сказал. Меня вот тут некоторые доброжелатели совершенно искренне спрашивают: «Неужели вы поклонник творчества Серебренникова?» Чего-то — поклонник, чего-то — не поклонник. «Господа Головлевы» с Мироновым в роли Иудушки представлялись мне выдающимся спектаклем, а «Пластилин» — не выдающимся.
Понимаете, вопрос же сейчас совершенно не в том, как относиться к творчеству Кирилла Серебренникова. Я говорил уже о том, что видеть логику в терроре… А террор в своих проявлениях всегда одинаков, независимо от количества репрессированных. Важна интенция. Важно, что вся страна погружается в состояние ужаса. Террор — он, по выражению Надежды Мандельштам, «имеет не причины, а цели». Почему? Потому что, отыскивая причины, мы придаем тем самым террору логику.
Вот у меня в романе «Оправдание» герой пытался найти причины, общую вину, мотивы. Уже придавая террору мотивы, мы его оправдываем. У него есть только цель. Цель в данном случае, на мой взгляд, совершенно очевидна: они дарят народу единственное развлечение, никакого другого развлечения подарить уже не могут. И это естественно, потому что созидательной программы нет, поэтому остается такой своеобразный театр террора. О театральной природе террора догадывались очень многие. Неслучайно в России так практиковались и так всегда были любимы народом как зрелище публичные казни.