В принципе же, эта картина о любви к эстетике Серебряного века. И она очень знаковая для семидесятых годов, для их середины, потому что семидесятые годы и были нашим Серебряным веком. Поэтому тяготение к той эстетике и, естественно, страшная мода на тогдашних поэтов — это все было в порядке вещей. Я очень хорошо помню, как все старшеклассницы продвинутые читали Цветаеву, Ахматову (совершенно не то, что сейчас), как Сологуб пользовался невероятной популярностью, как Блока знали наизусть. Ну, это понятно. Во времена предчувствий и предвестий именно культура Серебряного века и прежде всего Блок выходят на первый план.
«Когда правоохранительный орган становится главным регулятором общественных отношений — это признак силы или деградации?»
Ну, разумеется, деградации, потому что вообще, когда единственной профессией, где люди получают наслаждение от своих дел, становится профессия силовика, где все с наслаждением репрессируют и никто с наслаждением не созидает, — вот это, конечно, катастрофа.
Серебренников… Я не знаю, насколько аккуратен он был при подписании финансовых документов. Художник в этом смысле всегда довольно уязвим. И я говорю, тут можно приходить к каждому — и все окажутся виноваты. Такая несколько ветхозаветная ситуация всеобщей вины. Но я знаю, что он наслаждался своей работой. И вот столкнулись два типа людей: один наслаждается, сочиняя, устраивая эстетические проекты, сочиняя спектакли и так далее; а другие наслаждаются, запугивая, давя, иногда физически мучая. Это два разных вида наслаждения.
И конечно, когда главными новостями в стране становится не то, что что-то открыли, запустили в космос, плавят сталь, побили рекорд и так далее… Это тоже было довольно скучно в советское время, но это лучше. А хуже — это когда главная новость в стране — это «такой-то посажен», «против такого-то возбуждено уголовное дело», «такой-то бежал за границу поспешно». Это, конечно, признак полного вырождения. Надеюсь, что эта ситуация далеко не вечна.
«Как вы считаете, может писатель утешить читателя тем, что эмпатически показывает ему те же страдания и ужасы? Легче ли, например, потенциальному самоубийце от чтения о желании убить себя, или это только подтолкнет к действию? Должен ли испытывать писатель моральную ответственность за влияние своих «темных» произведений?»
Ну, понимаете, это из серии, как сказала Ахматова: «Он к самой черной прикоснулся язве, но исцелить ее не мог». Само по себе упоминание каких-то мрачных, патологических проявлений, описание каких-то трагических состояний — оно приносит читателю ту ослепительную радость, что он не один такой. Это уже очень хорошо. Но по-настоящему, конечно, надо эти язвы не только показывать, прикрываясь знаменитой фразой Герцена: «Мы не врачи, мы боль», — но и по возможности исцелять.
А вот чем их можно исцелить? Две, на мой взгляд, вещи возможны: либо они показаны с такой художественной силой, что уже этим талантом преодолены… Талант ведь вообще преодолевающая сила. Если вы ярко, изобразительно, пластично рассказали о скуке — вы эту скуку уже победили.
Вот на этой задаче, например, сломался Дэвид Фостер Уоллес, сумев написать ослепительно интересный, увлекательный роман о страшно скучном налоговом ведомстве, о жутко скучной работе, где человек умирает за столом, и этого никто не замечает. Вообще скука была для Уоллеса одной из самых болезненных проблем. И он придумал композицию, конструкцию романа, где главы летят в читателя с неожиданной стороны, и поэтому мы никогда не знаем, какой кусок этой мозаики и с какой силой, с какой стороны вдруг в нас прилетит. Это такой способ победы над проблемой. Я думаю, что лень и тоска Обломова изображены у Гончарова с такой изобразительной силой, с такой пластикой, с такими выразительными приемами (повторами всеми этими, с замечательными описаниями, ретардациями и так далее, ну, отступления долгими), что это отчасти преодолевает его болезнь. И он ее преодолел, пока писал.