Второй же способ, как мне представляется, — это по контрасту с болезнью и мраком все-таки описать какие-то невероятно острые проявления счастья, красоты и счастья. Ну, то есть как мне сегодня… У меня была сегодня маленькая лекция о Гарри Поттере для детей совсем мелких, там четвертый-пятый класс у нас в «Прямой речи» были. Ну, лагерь, последний сезон этого такого интеллектуального лагеря при «Прямой речи», куда можно было сдать детей на полные сутки, по-моему, кроме ночи. И мы обсуждали с ними проблему патронусов. Пришли к выводу, что патронусы есть метафора художественного творчества. Это твой способ вызвать из глубины памяти счастье, чтобы как-то затенить вот эту мертвенную тень ужаса.
Я думаю, что самым большим мастером по этой части был Александр Степанович Грин, который умудрялся как-то изображать не только ужас, лихорадку, отчаяние, одиночество, поражение по всем фронтам, но и невероятно острое счастье, которое в большинстве его текстов присутствует. А для того чтобы такое изображать, надо наслаждаться очень сильно процессом письма, вот это уметь, процессом творчества, сочинительства — и тогда самая черная язва побеждена.
Несет ли автор ответственность за читателя? Ну, как вам сказать? Скажем так: пороки писателя всегда многократно преувеличены, многократно раздуты, гипертрофированы в поведении и пристрастиях его фанов, поэтому, наверное, какую-то ответственность он несет. Поклонники Достоевского (фанатичные именно) — это какое-то кривое зеркало, в котором страшно отражен сам Достоевский. И я знаю, например, что… Ну, к прозе Саши Соколова у меня, может быть, разное отношение. В основном я, конечно, согласен с Бродским, который удивлялся литературному этому недоразумению — славе Саши Соколова. Но Сашу Соколова все-таки нельзя не признать человеком одаренным. А вот снобы, влюбленные в прозу Сашу Соколова, и, так сказать, фанатеющие от него, вызывают у меня, как правило, ужас настоящий. Это люди, в которых уже очень мало человеческого. Я не беру таких исследователей, таких достаточно глубоких знатоков его творчества, как Ольга Матич, например. Но вот такие фанатичные его поклонники и подражатели, пишущие под него, — это, как правило, ужасно, потому что его пустота у них преувеличивается многократно и начинает выпирать, как опухоль, а это страшное дело. Ну и конечно, безумное совершенно самоупоение, по-моему, без достаточных на то оснований.
«У Мартинов Иденов есть шансы на другой исход?»
Конечно есть. Вопрос в том, до какой степени эти Мартины Идены впишутся в новую реальность? И вот Джек Лондон, кстати, в нее вписался. Он был одинаково органичен и в качестве люмпена, и в качестве… Ну, он некоторое время действительно попробовал разные способы жизни, разные способы заработка, полную нищету и бродяжничество. Его «Бродяжий цикл» мне представляется лучшим. Побыл он и золотоискателем, побыл и начинающим писателем, и весьма органичен был в качестве литературного профессионала, страшно плодовитого.
Я думаю, что Джека Лондона погубили как раз другие вещи, а именно — в первую очередь цирроз, проистекающий от алкоголизма, и неутомимая, страшно производительная работа. Он написал больше, чем Мопассан, а прожил столько же. Мопассан от переутомления и, конечно, отчасти от наследственного сифилиса сошел с ума к сорока годам, а Джек Лондон все-таки сохранял душевное здоровье. Тут, правда, неизвестно, была ли его смерть самоубийством или передозом. Но, конечно, у Мартина Идена была гораздо менее пластичная психика. Джек Лондон в разных этапах своих жизни был одинаково органичен и, пожалуй, успешен.
И путь Мартина Идена — это путь негибкого человека, вот скажем так, человека, который не умеет меняться. А я думаю, что и Горький знал жестокий творческий кризис. И вообще все писатели из народа вечно испытывают комплекс вины перед собою молодыми, когда, как им казалось, они не эксплуатировали свой имидж, а вот писали по живым впечатлениям и были более подлинными, более настоящими.
Хочу сказать, что настоящее писательство, по мысли Пьецуха в эссе «Горький Горький», оно как раз не из опыта, а оно из головы. И самое высокое писательство — это не описывать свои скитальческие и бродяжьи впечатления, не писать о людях бездны или бывших людях, как у Горького, а это выдумывать, выдумывать из головы.