Другое дело, что выдумки Джека Лондона не всегда были удачны (скажем, «Сердца трех» — это, по-моему, полный провал), но при этом у него были замечательные победы, такие как, например, «Смирительная рубашка». Да и вообще он был хорошим фантастом. И я совершенно не думаю, что писатель должен иметь какую-то связь с собственной биографией. Чем дальше он от нее уйдет, чем больше он сочинит, тем это будет лучше.
«Михаил Гефтер считал, что у Шекспира Гамлет — это человек, который признал предопределенность, он ее трагический оппонент. А есть ли смысл противостоять предопределенности?»
И не только предопределенности. Шире. Он трагический оппонент, ну, как положено модернисту, трикстеру, любому новому герою. Он трагический оппонент всех данностей — родства, например. Ну, вот для него мать не представляет святыню, он говорит ей чрезвычайно жестокие слова. Дядя ему не указ. Двор ему не указ. Дания — тюрьма. А любит он друзей совершенно другого происхождения. «Римлянин, но датчанин душою», — Горацио. Вот это его друг. А его товарищи Розенкранц и Гильденстерн — они для него совершенно чужие люди.
То есть Гамлет вообще противник не просто предопределенности, но данности. Гамлет — творец новой реальности. Для него ничто изначально данное, в том числе собственный титул принца, для него не имеет никакой цены. Он уважает себя только за то, что он сделал, и поэтому он все время предъявляет к себе упреки: «Как же я медлю, когда вот эти идут на гибель за дело, не стоящее выеденного яйца, за полоску земли, где не похоронить и трупа их, а они вот идут за это умирать. А я медлю! И под бледным светом разума тускнеет мои намерения». Вот это человек, который ценит себя только за сделанное и все время презирает за несделанное. В этом смысле, конечно, он абсолютно модерная фигура.
«В чьем переводе читать Диккенса?»
Диккенса лучше всего читать в переводах, как мне представляется, Евгения Ланна. У меня не большой опыт чтения Диккенса в оригинале, но, конечно, по нынешним временам Диккенс — это все-таки архаика, это очень трудное чтение. Кроме «Тайны Эдвина Друда», написанной нарочито разговорно, как-то свежо, о настоящем времени… Решительный он действительно был человек и переломил свою манеру. Но Диккенса времен «Николаса Никльби» и даже времен моего любимого «Копперфильда» (когда-то это у меня была одна из настольных книг, лет в двенадцать) я читать по-английски совершенно не в состоянии, и поэтому я пользуюсь переводами из классического тридцатитомника.
«Как вы думаете, почему в семидесятых в самой популярной на тот момент музыке — ВИА, — и в прозе, добавлю от себя, и в кино, — зазвучала тема подростковой, школьной любви? Общий лейтмотив — в названии самой известной песни «Не повторяется такое никогда». О чем свидетельствует этот «синдром» того времени?»
Саша… Это постоянный наш слушатель. Саша, вот за этот вопрос я вам ужасно благодарен! Тут есть о чем поразмыслить. И я поэтому прервусь сейчас на три минуты… Нет, у меня еще полминуты есть.
Понимаете, в чем проблема? Действительно, вспомните тогдашнюю прозу — зюзюкинское «Из-за девчонки», щербаковское «Вам и не снилось», прозу совершенно забытых сегодня авторов, например, Валерия Алексеева. Действительно проблема подростковой любви стояла в полный рост. Во-первых, это был один из главных способов легально говорить о любви. А во-вторых… Что это было — мы поговорим с вами после новостей.
НОВОСТИ
Продолжаем разговор.
Так вот, отвечаю на вопрос Саши насчет этого самого такого массового интереса, писательского, музыкантского и артистического к теме подростковой любви в семидесятые годы. Во-первых, как я уже сказал, один из немногих легальных способов говорить о любви — детская, подростковая литература, которая, как и фантастика, подвергалась несколько меньшему давлению. Вот Андрей Смирнов со своим взрослым фильмом о любви «Осень» оказался фактически изгоем, картину видели полтора процента зрителей. Она была прочно упрятана после недолгого проката третьей категории на полку. Зато вполне себе активно тиражировался фильм вроде «Вам и не снилось».
В чем здесь проблема? Вот действительно подростковая любовь как-то разрешалась. Но есть здесь другая тема, более серьезная — это проблема акселерации, когда действительно эти дети необычайно рано выросли и столкнулись со взрослой проблематикой. В каком-то смысле я думаю, это было проекцией довольно серьезной травмы советского общества в целом. Когда-то Владимир Новиков написал эссе «Детский мир» о советском инфантилизме, и вот, я думаю, в семидесятые годы этот детский мир столкнулся со взрослыми вызовами. Это была драма инфантилизма, который стоит перед абсолютно недетскими, серьезными проблемами, из которых половое чувство еще, пожалуй, самое невинное.