Да что вы, какие разговоры? Он колоссально умный, озорной, изобретательный режиссер, у нас с ним общий кумир — Бунюэль. И мне страшно интересно всегда с ним разговаривать. Именно мне интересно, каким образом человек, наделенный таким талантом, может иногда высказывать такие вещи, и каков его путь в эту категорию лоялистов. Там «крымнаш» категория, как мы знаем, довольно широкая, и туда приходят разными путями. Но ведь Шахназаров идет и дальше: он ходит на публицистические ток-шоу. И зачем он туда ходит? Конечно, с ним ужасно интересно говорить, точно так же, как его смотреть.
Это, знаете, очень легкая история — объявить человека неталантливым. Но если он делал до этого волшебные вещи, как делала их когда-то Юнна Мориц, например, в семидесятые годы, интересно посмотреть, каким образом эта эволюция происходит. Кстати, Новелла Матвеева не перестала делать волшебные вещи даже тогда, когда писала стихи против НАТО, совершенно, на мой взгляд, ей не удававшиеся, или там про оппозицию и контру. Но это не мешало мне при виде ее всегда испытывать священный трепет, это такая вещь. Да, вы правы, Саша, это вы насчет детской любви уточнили, да.
«Что вы можете сказать о Елене Соловей? Передайте ей привет, с огромной любовью и уважением из Донецка».
Передаю с радостью, особенно мне приятно, что у меня есть в Донецке свой слушатель. Я вряд ли ее увижу в ближайшее время, но он чудесен — в смысле она чудесна и чудесен ее упомянутый вами фильм, и «Раба», и «Семь невест», да много. Вообще, когда она впервые появилась, она сразу подчеркнула, по-моему, абсолютное отличие своей героини от себя. Что она, что Лебле — это две женщины, которых в жизни, в быту, совершенно невозможно принять за актрис. Создает она эти магические образы по-прежнему безупречно. Мне очень жаль, что она больше не работает в кино.
«Недавно я прочла несколько рассказов Горенштейна. «Искупление» потрясающая вещь, спасибо вам за эту рекомендацию. Какую параллель Горенштейна вы бы видели в американской литературе?»
Совершенно очевидно, Гэддис. И, кстати говоря, об этой параллели я писал в предисловии, но эту часть его сократили, потому что он вышло великовато. Гэддис — человек, говорящий людям очень неприятную правду, может быть, несколько смягчившийся в старости. Но вот «Carpenter’s Gothic», эта такая сельская, деревенская готика, «Деревянная готика», роман про этого писателя, в доме которого живут молодожены, жестокая такая книга о невыносимости всех для всех. Потому что «не надейся в мире ничего улучшить, надейся не испортить» — это моя любимая цитата.
Вообще Гэддису присущ такой крайний скепсис относительно человеческой природы, тяга к циклопическим объемам. Два главных его романа, «The Recognitions» и «J R», они не зря называются с легкой руки Франзена самым сложным чтением в американской прозе. И для меня оно не было особенно сложным, для меня, наверное, Марксон был сложнее как-то. Потому что там надо и еще и понимать, с чего вдруг автор такое пишет, оно не так сложно по языку, но сложно очень по мысли. А Гэддис как-то, может быть, он совпал тогда с моей мизантропией, но из всех параллелей Горенштейна, это, по-моему, единственно возможная, наиболее убедительная.
«Возвращать ли мне бывшую, но еще такую любимую? Или смириться, принять себя как лузера, растоптать мужское человеческое достоинство, ждать подачек от судьбы? Я ненавижу равнодушные советы из области «забей, найдешь еще не одну и лучше».
Саша (это другой Саша, тоже из постоянных слушателей), понимаете, любой совет здесь будет глуп. Но, пожалуй, самую точную фразу услышал я от своего тогдашнего командира в части. У нас хорошие были отношения с этим командиром. И тогда старший лейтенант, впоследствии капитан, а сейчас известный довольно петербургский предприниматель, Валерий Александрович Бельский. Если вы меня сейчас, Валерий Александрович, слушаете — я знаю, что иногда слушаете — я ту вашу фразу тридцатилетней давности помню очень хорошо.
Я с этим командиром бывал довольно откровенен, в частности, когда мы вместе заступили в наряд, я ПДЧ, а он дежурным по части. И я как-то во время дежурства ему сказал, что я думаю, следует ли мне с моей девушкой тогдашней — она сбежала, потом вернулась — следует ли мне возобновлять эти отношения. Он сказал: «По-моему, никогда склеенная чашка не будет прежней, она всегда будет пропускать кипяток — ничего не выйдет».
Оно действительно ничего не вышло, но через семнадцать лет. Потому что эти отношения в той или иной форме, приступами, так, туда-сюда, они продолжались, возвращались. Я массу стихов написал этой девушке, думаю, что не очень плохих. А Бродский когда-то сказал, что удачными отношениями можно назвать те, с которых удалось стрясти хотя бы один стишок. Здесь мне фактически целую книгу удалось стрясти, и я об этом не жалею.