И надо вам сказать, что в девяностые годы подавляющее большинство людей, которых я знал и любил, кумиров моих — они очень мрачно были настроены. Вот например, Мотыль вспоминал, как он принес Окуджаве в разгар зимы ананас, это было в девяностом году, и Окуджава вместо всеобщей тогдашней эйфории испытывал глубокую тоску и сказал: «Вот боюсь, что все эти светлые идеи демократии будут у нас, как этот ананас зимой — ничего у нас не получится». И он давно об этом догадывался, у него было ощущение, что «умирает мое поколение, собралось у дверей проходной… То ли нету надежд ни одной». Вот это страшное ощущение безнадежности: «Все — маршалы, все — рядовые, и общая участь на всех», еще один безнадежный поход — оно было очень горинским, и не зря Окуджава с Гориным так дружили в последние годы.
Кстати говоря, я думаю, что и довольно ранняя, в шестьдесят лет, смерть Горина, который сам был врачом, и, наверное, понимал, что у него инфаркт — смерть эта тоже была очень знаковой. Он умер, можно сказать, в расцвете и сил, и таланта, и трудов, и вместе с тем он очень остро, очень болезненно ощущал свою неуместность в этом новом мире, свою не могу сказать ненужность, но свое крайнее в нем одиночество. Надо было обладать неиссякаемым оптимизмом, каким-то душевным здоровьем Арканова, другого врача, его друга и соавтора, чтобы продолжать существовать.
Но у Арканова было много отвлечений, он мог увлекаться и песней эстрадной, и игрой на ипподроме, и сочинением юморесок. И настоящий Арканов, трагический Арканов романа, скажем, «Рукописи не возвращаются», или замечательного рассказа «Кафе «Аттракцион», или «В этом мире много миров», в котором уже угаданы многие тексты (Пелевина, например, «Жизнь насекомых»), или «Девочка выздоровела», изумительный рассказ — этот Арканов мало кому был известен. Был известен Арканов пародийный, хохмаческий, а вот Арканов-фантаст — его знали единицы.
Горин был гораздо более литератором, он был гораздо более сосредоточен только на литературе, на театре, на прозе, не отвлекался совершенно, и уж об игромании тут смешно и говорить. Он действительно жил только у письменного стола, и только проблемами времени. А во всех остальных ипостасях, вплоть до телеведущего, он бывал совершенно неорганичен. И именно поэтому, может быть, он так трагически переживал и то, что его театру, его эстетике не остается места.
Почему — могу сказать. Потому что пьесы Горина рассчитаны все-таки, конечно, на аудиторию семидесятых годов. Ну, прежде всего «Забыть Герострата», а в огромной степени и «Тиль». На аудиторию, которая считывала намеки, на аудиторию, которую увлекала и в каком-то смысле восхищала вот эта игра с цензурой, игра на грани дозволенного.
Ну, как знаменитая реплика, сочиненная Гориным для Охотника в «Обыкновенном чуде», обращенная к Королю: «Всегда помним ваши высказывания об охоте, Ваше величество!» — реплика, которая делает Охотника уже однозначно символом писательства, представителем творческой профессии. Мы все помним, как брежневские высказывания о чем попало тиражировались, и писатели принимали их к сведению. И это Горину сходило с рук. Вот это действительно удивительная способность проговариваться в условиях цензуры.
А потом кончилась тонкая игра и начался балаган, о чем и был написан «Шут Балакирев». Но тогда тайный смысл этой пьесы, мне кажется, не считывался, высокая ирония заменилась шутовством, и эпоха реформаторства оказалась неблагоприятна для скомороха более тонкой породы. К сожалению, закончился горинский жанр — жанр волшебной сказки с намеком, в котором ему не было равных. Можно, пожалуй, назвать только Георгия Полонского с его «Перепелкой в горящей соломе», такой тоже абсолютно шварцевской сказкой замечательной.
Но в принципе, конечно, Горин, который воспел вот этого прелестного трикстера, умудряющегося существовать так органично среди застоя, он должен был признать, что в новой эпохе этот герой гибнет, что Тилю, да и Бендеру, да и Мюнхгаузену в этой новой эпохе нечего делать. Это особенно ясно у него сказалось, на мой взгляд, в его абсолютном шедевре, полном самых апокалиптических предчувствий — в «Бедном гусаре».
Вообще «О бедном гусаре замолвите слово» — это единственная совместная работа Рязанова и Горина, всю жизнь мечтавших поработать вместе, пьеса-сценарий с исключительно трагической судьбой, потому что картина была снята, выпущена один раз, ее никто не понял. А после этого она легла на полку и впервые была показана только в начале перестройки. Это был глубочайший, трагичнейший фильм, наша русская версия «Генерала Делла Ровере» — человека, который стал играть в заговорщика, заигрался и стал заговорщиком. Но в этой картине впервые была угадана главная правда, даже две главных правды, меня очень тогда поразивших, я помню. Хотя я мало понял в фильме, но вот эти две вещи я запомнил.