А, ну если вы имеете в виду тех писателей, которые приехали в войска, то никто. И все эти «соловьи генштаба» там абсолютно собирательные. Кое-кого из варягов я наблюдал вживую, потому что бесценный опыт работы в газете «Консерватор» мне, конечно, очень многое дал. Тогда у меня была идея, что можно пытаться налаживать диалог. Я очень быстро убедился, что никакого диалога с этой публикой быть не может. Они все шаги им навстречу воспринимают как должное, сами никаких шагов навстречу делать не собираются. И отношение к любому еврею у них абсолютно и законченно расистское. Не говоря уже о том, что себя они действительно считают солью земли, несмотря на свои достаточно скромные заслуги. Больше никаких попыток защитить этих людей, даже если их будут несправедливо преследовать, я предпринимать не буду, потому что рассчитывать с их стороны не то что на благодарность, а хотя бы на ответные меры не приходится. Они все благодеяния воспринимают как норму, а сами, естественно, считают себя королями горы.
Это был печальный, полезный, замечательный опыт. И безумное самомнение этих людей, зачастую совершенно ничтожных в отношении как литературном, так и человеческом, — это долго мне давало замечательный источник творческого вдохновения. Очень хорошо писал Лев Лосев в одном из своих писем: «Развернув газету «Консерватор», увидел вас в окружении каких-то монстров из Достоевского». Ну, я на это ответил: «Изучения среды никто не отменял».
Вот это мне для «ЖД» очень многое дало. И роман начал складываться после этого опыта. Хотя основная история — история Васьки и Аньки — она была придумана значительно раньше. А вообще весь сюжет с коренным населением — это конец девяностых годов. Но вот «недостающий перец» появился тогда.
Что касается демаркационных линий между варягами, хазарами и местными — тут же все очень просто. Понимаете, любую страну очень легко, как показывает опыт сегодняшней Америки, поделить на условных консерваторов и условных либералов. Люди примерно пополам делятся. Ну, понимаете, как разделение по полам идет опять же, простите. По полам. Ведь пол — это половина. И поэтому, как примерно пополам, как сказано у Дольского, «разделились безвозвратно… безоглядно мы на женщин и мужчин», непоправимое вот это разделение, точно так же мы, видимо, по божьему замыслу, чтобы история двигалась, делимся на левых и правых.
Но проблема в том, что когда людям есть что делать, они заняты и у них не возникает вопросов о национальностях, о левизне, о правизне, об иных разделениях, этого просто нет. Они заняты делом, и поэтому отношений не выясняют. А что касается местных, то это те 90 процентов, которым все равно. Я думаю, что российское общество — это 5 процентов убежденных либералов, 5 процентов убежденных нацистов и 90 процентов наблюдающих за схваткой, которые смотрят, чья берет, и в зависимости от того, кто побеждает, испытывают либо те эмоции, либо другие. Одним приятно быть либералами, другим приятно быть консерваторами, а большинству приятно это чередовать. И причем на первый план выходит здесь не убежденность, а именно в русской традиции эмоциональность, эмоциональная приятность. До какого-то момента приятно кричать: «Теперь мы встали с колен — и все нас боятся!» После какого-то момента приятно кричать: «Зато теперь мы самые свободные, и у нас сейчас будет быстрый спурт, быстрое развитие».
Я, кстати, совершенно согласен с Валерием Соловьем… Интервью большое у нас с ним выходит в «Собеседнике». И там совершенно правильно, по-моему, он говорит, что как только появится людям что делать, эти различия немедленно затушуются, потому что общее дело везде, всегда во всем мире спасает людей от губительного разделения на левых и правых.
У меня про это был такой стишок довольно давний:
Полно у дьявола утех,
Но яростней всего его прислуга
Науськивает друг на друга тех,
Кто невозможен друг без друга.
Забыв, что мир имел один исток,
Его бесстрашно разметали
На лево-право, Запад и Восток,
На вертикали и горизонтали.
Сестра Горизонталь людей живыми ест.
Подруга Вертикаль грозит иной расплатой.