НОВОСТИ
Продолжим наши игры.
Перехожу к замечательным вопросам в письмах. Предположили, что это стихи Слепаковой. Что вы, ничего общего. «Автор стихов — Кушнер». Ничего общего, очень далеко. Хотя вы правильно ищете в кругу любимых мною авторов, но это тоже очень любимый мной автор, просто вы, наверное, не очень хорошо знаете его творчество.
«Можно ли определить стороны раскола человечества как «мир для меня» и «я для мира»?»
Нет, не уверен, мне кажется, что это немножко слишком упрощенно. Мне кажется, что раскол все-таки идет на людей традиции и новаторов. Но я хочу подчеркнуть, что так расколоть можно любое общество, так задуман мир, что он делится по этому же принципу, так же как люди, по Дольскому, «Разделились беспощадно мы на женщин и мужчин». Это деление не должно мешать развитию, хотя оно может, конечно. Но просто любую страну можно по этому принципу не глядя расколоть, когда ей делать нечего — вот это очень хорошо показала сегодняшняя ситуация с Трампом: когда нет перспективы, люди вот так раскалываются. На самом деле если людям есть что делать, они выяснением национального вопроса и вопроса о том, кто правильный гражданин, просто не занимаются.
Голосуют за Эренбурга, голосуют за Драйзера, голосуют за Лилю, ноздря в ноздрю.
«Повлиял ли «Уленшпигель» на «Ходжу Насреддина» Леонида Соловьева?»
В огромной степени, конечно. Это попытка создать современный эпос в средневековой традиции, и конечно, «Ходжа Насреддин» — это еще один «Уленшпигель», абсолютно точная его инкарнация.
Сейчас, минуту, тут не видно вопроса.
«Отразилось ли как-то в литературе исчезновение Аральского моря?»
Да еще как оно отразилось, об этом есть вот как раз у Слепаковой совершенно блестящее стихотворение, которое, может быть, вы и не знаете, которое называется «Слеза господня». Классический совершенно текст. «Слеза в пустыне».
Шел поезд детства: вонь, война…
Шел поезд бегства и т.п.
Но средь пустыни, из окна
Дизентерийного купе
Узрела я голубизну,
Сапфирно-пламенную гладь,
Которую теперь дерзну
Слезой Господнею назвать.
Был, как безмолвный синий крик,
Ее соленый цвет густой:
Индиго, кобальт, электрик,
На грозных молниях настой!
Средь малахита, бирюзы
Хранил тот напряженный цвет
Оттенок спички-стрекозы
Ребячьих упраздненных лет…
И кто-то, кто верблюда вел
И эту рыбу собирал,
Цвет в полногласье перевел
И проорал: — Арал! Арал!
Слезы своей не оботри,
Господь, о бедственной стране,
Лет двадцать битой изнутри
И три уж месяца — извне!
Но в годы мирные зачах
Слезы целительной сапфир,
Оставив бурый солончак
В пучках колючек-растопыр…
Ошеломляющий Арал!
Кто, кто тебя поиссушил,
Казенным штампом замарал,
Списал, похерил, заглушил?
Не я ли, что незнамо где
Была, не выбралась: дела!
И в смертный час твоей воде
Воды испить не подала?..
Так что все писали, обо всем есть в русской литературе точные слова.
«Как придумать сюжет для книги, как это делается? Как он возникает? Может быть, в новой литературе его может в каком-то смысле и не быть?»
Да я думаю, что так не бывает. Я думаю, что все-таки книга должна быть про что-то. Мне кажется, что вам надо просто, ну как это всегда бывает — появляется какой-то первый толчок, поставьте себя на чужое место, и подумайте, как бы вы начали выходить из ситуации. Вот что-то спроецировать на себя, другого варианта нет.
Вот, кстати, вопрос, с этим связанный: «Какая у вас была сверхзадача, когда начинался «Июнь», и во что она трансформировалась по ходу, как эта книга изменила вас и чем?»
Ну, как она меня изменила, я не могу судить, это только со стороны можно. Я буду писать теперь иначе, но совершенно не знаю пока, как. Я за новый роман еще не брался, хотя он у меня в голове постепенно кристаллизуется, вот этот «Океан».
Что касается, как это появилось — ну, я рассказывал об этом тысячу раз, я ночью, все в доме спало, я сидел, играл в «Сапера», и стал вспоминать, не помню, по какой ассоциации, судьбу Николая Отрада и Арона Копштейна, двух ифлийских поэтов, убитых на финской войне в один день. Они друг друга недолюбливали, и Отрада, и Копштейн, сказать, что терпеть не могли — это сильно, но не любили. И вот Отрада полез кидать гранату во вражеский окоп, его подстрелили, потому что плохо была подготовлена вся эта добровольческая ифлийская команда. И увидев, что он застыл на снегу, полез его спасать Копштейн, не думая, что Отрада убит, а думая, что он ранен. И его тут же убили рядом. И вот два этих поэта, во всем противоположных, погибли в один день.