Ну а потом я стал вспоминать историю Коли Отрады, стихотворения о Коле Отраде, написанное Лукониным, про девушку Полю, которая вот была его невенчанной женой, и стал думать — а как она жила без него. И из этого постепенно стал формироваться «Июнь». Вот такая это была история. Отложил другой роман и написал его, потому что она, как мне кажется, эта история была невероятно актуальной.
«В прошлой передаче вы затронули тему об утрате критериев качества. Критерии качества формируются единством мнений, по-моему. Неужели сейчас нет авторитетных мнений?»
Наоборот, их стало слишком много. «Попе слова не давали» — классический девиз еще семидесятых годов, восьмидесятых, девяностых. Благодаря Интернету каждая попа получила слово и начала выражать свой opinion-попинион. Ничего дурного в этом нет, но надо просто понимать, что действительно абсолютные критерии очень сильно размылись, и вашим путеводителем в мире может быть ваше чувство. Я могу вам объяснить, почему — потому что Лешек Колаковский, который писал довольно много о морали, он сказал, что единой морали больше нет, каждый должен делать моральный выбор ежеминутно. Я с Колаковским был немного знаком в Англии, я с этой его точкой зрения абсолютно согласен. По-моему, Лешек Колаковский был гениальным мыслителем (кстати, очень сильно повлиявшим на Окуджаву).
О, нашелся отгадавший человек, но я пока не буду озвучивать, хотя книжку вы от меня получите. Я в конце передачи скажу, чьи это стихи. А приятно, что отгадал, правда? Это, наверное, человек, глубоко знающий любимых моих авторов, да и тему в целом.
Юдофобский и антисемитский вопрос:
«Что в родительских практиках еврейских детей делает их столь успешными?»
Понимаете, а вы попробуйте рассмотреть этот вопрос не с юдофобской и не с антисемитской, вообще не с национальной точки. Припомните успешных русских детей. Если вы спросите меня, что вообще делает детей успешными, я вам отвечу. Успешными их делает очень точное, трудно выбираемое сочетание опеки и самостоятельности. Если вы опекаете ребенка в главных вопросах и предоставляете ему самостоятельность в вопросах морального и личного выбора, у вас все может получиться. Для меня вот самым трудным было найти здесь оптимальный баланс.
Я, конечно, довольно тоталитарный отец, но все-таки я, по крайней мере с тех пор, как Андрей попал в киношколу, я уж, во всяком случае, старался его не слишком нагружать своими заботами. Мне кажется, что у него появилась там своя среда. Иными словами — тот, кто даст ребенку свободу в главном и будет о нем заботиться во второстепенном, тот все и сделает совершенно правильно.
«Ваше мнение о писателе Михаиле Кононове и вообще, и в частности о романе «Голая пионерка»».
Да, по-моему, он, собственно, ничего кроме «Голой пионерки» не написал. Ну, как на все, у меня с покойным Виктором Топоровым были совершенно разные взгляды на это произведение, как и на все остальное. Я не понимал такого иррационального, безумного восхищения этим текстом. Наверное, Топоров был заинтересован в том, чтобы помочь своему другу, а может быть, в том, чтобы его личные вкусы выглядели как можно более непредсказуемыми. Но я в этой работе не нахожу ничего такого, что бы меня потрясало. Ничего, что бы меня возмущало и вызывало бы у меня бурное негодование, как у иных ура-патриотов, я тоже там не вижу. Это хороший обычный роман.
Другое дело, что у нас бывали случаи с Топоровым и совпадения мнений. Например, «Каменный мост» Терехова, это книга мне нравилась и нравилась ему. А вот уже «Немцы» у нас вызвали абсолютно полярные эмоции, и в этом смысле я очень был рад, потому что я эти несовпадения рассматривал как некоторое, что ли, подтверждение своей правоты.
«Как вы относитесь к личности и творчеству Кюхельбекера? Не считаете ли вы, что стараниями Тынянова Кюхельбекер остается полузабытым поэтом?»
Конечно, остается. Он остается полузабытым в силу лени и нелюбопытства русского читателя, который перекормлен хорошей поэзией. Кюхельбекер был выдающимся поэтом. И его эпическая поэзия, его романы в стихах, его исторические драмы. Прав Тынянов, что архаика в двадцатые годы, ода, например, получила новую жизнь, и очень многое у Кюхельбекера оказалось провиденциальным, блистательно угаданным. Но в России столько великих поэтов, что Кюхельбекер как-то не вошел в читательский канон. И Батюшков не вошел, между прочим, да и Веневитинов не вошел. Ну мало ли было в России гениев, которых знают еле-еле, потому что они помещаются в тени Пушкина?