Володя, есть, конечно. Дело в том, что немецкая бюрократия в одинаковой степени мучила и в одинаковой степени вдохновляла и Кафку, и Гофмана, и оба они были ее жертвами. Вообще романтическая ирония, которой так много у Кафки и которая пропитывает все творчество Гофмана, это довольно надежный художественный метод, и в нем вечная актуальность. Кстати, мы сейчас ведем переговоры о том, чтобы один из известнейших российских артистов выступил тоже в Большом зале консерватории под музыкальную программу с чтением Хармса и Кафки, удивительно друг другу близких. Я надеюсь, что это в ближайшее время произойдет.
«Дочитав вашу статью о Бродском в «Собеседнике», — ну тут всякие добрые слова, спасибо, — поймал себя на желании возразить, причем банально и даже пошло. Литературоведение всегда напоминало мне психоанализ. Сознание ведь просто отражение, марионетка подсознательных импульсов. В общем, оппозиция сомнения и подозрения по отношению ко всему картезианскому, ясному и отчетливому мне присуща», — мне тоже.
«Литературоведение выражается как превалирующий интерес скорее к тому, что у автора в его багажнике, и что налипло на колеса машины, нежели на мотор и маршрут. Я-то думаю, что движет нами все же сознание, и именно его ориентиры определяют смысл. Я верю, что в подстрочнике у Бродского может быть и «русский мир», и имперство, да хоть народничество — кто без греха. Но для меня важнее, что на уровне сознательных высказываний он все это отрицал».
Нет, Бродский — классический умный поэт. Об этом писал еще Виктор Ерофеев в довольно точной о нем статье. Я редко с ним соглашаюсь, но здесь не могу не согласиться. И Бродский отлично знал, что делал. Да, у него есть взаимоисключающие высказывания, это определяется тем, что он, как классический ритор, говорит не то, во что верит, а то, что хорошо звучит. И в этом смысле и «Гимн народу», и «Пятая годовщина» написаны одной рукой, но совместить этих авторов в душе, в уме чрезвычайно трудно. Ничего дурного, конечно, в этом нет, но тем не менее здесь есть, как это сказать, абсолютно сознательная позиция.
Вот замечательное письмо.
«Здравствуйте, Дмитрий Львович! Вы производитель текстов, такой же, как поэт-песенник или сценарист сериалов. Ваши советы и в «Квартале», и в вашей передаче базируются на узком опыте литератора, а не на научных исследованиях. Вам по ночам не снятся мальчики кровавые за бессмысленные советы?»
Нет, дорогой Дед Тэд, совершенно не снятся. И если я злю хамов вроде вас, то значит, мои советы осмысленные, они правильные. А на каком научном опыте они основываются — ну, «Квартал» не может основываться на научном опыте, потому что «Квартал» — это роман, и человек, который воспринимает его иначе, на мой взгляд, просто еще не вырос из коротких штанишек, простите. А что касается советов литературных, то они базируются на вполне себе научной работе, которой я занимаюсь довольно долго, я все-таки литературу, слава тебе господи, изучал. А вы не изучали, вас это раздражает. Вообще, когда беса крючит, это всегда очень приятно. Начинаешь себя чувствовать немножко ладаном.
«Как вы считаете, Бродский порвал с Мариной, чтобы оставить ее музой? Может быть, в сознании поэта муза не совмещается с женой и семьей? В такой жестокий поступок трудно поверить. Или могли быть другие, более прозаические мотивы?»
Да, собственно, рвал-то не он, это была ее идея.
«Что до меня, то моя невеста пятый год за меня ни с места, где она нынче, мне неизвестно; правды сам черт из нее не выбьет». Жестокие слова сказаны: «Спит она, видимо, там, где выпьет». Да, он довольно жестоко говорил о Марине Басмановой, это нормальная мужская месть. Это вам не Пушкин: «Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам бог любимой быть другим». Но тем не менее продолжал писать ей стихи, но это все было, как вы понимаете, совсем не от хорошей жизни, и более того — совсем не для того, чтобы мы умилялись поэтической его судьбе. Конечно, он в идеале хотел быть счастлив с ней, и может быть, был бы, и может быть, его поэтическая судьба была бы другой. Но вот ничего не поделаешь, ему нужна была такая женщина: «Злую, ветреную, колючую, хоть ненадолго, да мою. То, что нас на земле помучило, и не даст нам скучать в раю», — как замечательно сформулировал небезызвестный, тоже страдавший много от Серовой, Константин Симонов.
«Огромное спасибо за «Записки из «Веселой пиявки», — роман Генкина, — они выпиты крупными жадными глотками. Одна фраза «Его ожидало блестящее прошлое» — универсальный рецепт от любой грусти темной природы. Что вы можете еще посоветовать в жанре последней книги? Не обязательно современных авторов».