«Возможна ли женщина-президент в России, какой она должна быть?»
Умной должна быть. Я думаю, что это вполне возможно, но для этого нужны серьезные перемены — перемены такие, как бы сказать, принципиальные в мнении общества.
«Прочитал «Звезду Соломона» Куприна. Правильно сделали. Увлекательно, но внешний вид Тоффеля напомнил булгаковского Коровьева».
Нет, скорей всего, вам это напомнило какой-то общий образец. Но, в общем, это, конечно, профиль Мефистофеля. И то, что он Мефодий Исаевич Тоффель, умный читатель понимает сразу. Другой вопрос, что его там спрашивают: «Вы Мефистофель?» — «А, нет, что вы! Я мелкая сошка». Так что, может быть, Мефистофель, кстати говоря, как и в «Фаусте» Гете, из духов отрицанья не главный. «Ты всех мене бывал мне в тягость, плут и весельчак», — говорит ему господь в переводе Пастернака.
Ну, из духов отрицанья он, наверное, действительно не главный. Но то, что он похож на классический лик Мефистофеля, который, кстати, на одном известном русском золотом самородке так четко отпечатан — этот профиль, козлиная бородка, узкое лицо — это все восходит к классическому изображению фаустовского Мефистофеля во множестве гравюр, хорошо доступных. Да и вообще историческая традиция рисует Мефистофеля таким. А Куприн просто элегантно издевается над этими штампами.
Теперь что касается Лили Брик. Понимаете, мне кажется, я в книге попробовал об этом написать, образ этой героини в контексте Серебряного века и вообще русского модерна претерпел некие трансформации. Ее роль сильно преувеличена. Во-первых, тройственную семью, семью втроем, не она придумала. Ее навязал этой семье, этой паре Маяковский. Он налетел на них как ураган и заставил их пустить его в семью. Хотя Лиля и Ося до этого уже давно спали поврозь, и каждый имел отдельную личную жизнь, никак не контролируемую партнером, Лиля более бурную, Ося менее, но конечно, не она придумала тройственную конструкцию.
Эта тройственная конструкция вообще очень свойственна русским модернистам, и Шелгуновым и Михайлову, о чем подробно писал Евгений Богат — «Странный русский роман», такой у него был очерк, и Некрасову, Панаевой и Панаеву. Кстати говоря, ситуацию с треугольником, в который Некрасов ворвался, абсолютно точно копирует ситуация Маяковского. И, конечно, опыт Ленина не должен быть забыт, потому что их совместное возвращение в одном купе — это лишь верхушка айсберга, а на самом деле, конечно, треугольник Ленин — Крупская — Арманд показывает жизнь людей, которые оказались выше собственнического инстинкта. И, безусловно, учитывая этот опыт, и Коллонтай строила свои многочисленные связи, и Лариса Рейснер, типичный человек русского модерна, и Лиля Брик.
Кстати говоря, Лиля Брик на этом фоне была скорее существом целомудренным. Я думаю, что ее ум, ее знаменитый демонизм — все это точнее всего описал Пунин, сказавший в дневнике: «Муж оставил на ней сухую самоуверенность». В огромной степени она всему, и прежде всего пониманию литературы, научилась у мужа. Ося Брик был духовным центром и ОПОЯЗа, и ЛЕФа, и любовного треугольника Брик — Маяковский — Брик. Он был, безусловно, духовным отцом, вдохновителем и теории факта, литературы факта, и большинства лефовских установок. И, конечно, он был очень тонким знатоком литературы, выдающимся литературным критиком.
Именно интерес к тому, как сделан Маяковский, интерес к поэтике Маяковского, разных людей подталкивал к попыткам логарифмизировать, алгоритмизировать поэзию. Во всяком случае, такие неглупые люди, как Брик и, скажем, Колмогоров (Андрей Колмогоров, великий математик) исследовали именно прежде всего поэтику Маяковского, как самую рациональную, как мне кажется. Ну, риторика есть риторика.
И мне, кстати, недавно академик Семенов рассказал, что Колмогоров и алгоритм истории пытался постигнуть, но вовремя понял, что в эту сферу лучше ему с научными методами не соваться — рискованно.
Я думаю, что Брик был душой этого кружка. Но, как всякий по-настоящему умный человек, он понимал, что самая надежная позиция — теневая. Лучшие статьи литературно-критические, которые печатались в ЛЕФе, принадлежат перу Брика. Например, «Почему понравился «Цемент». Манифесты лефовские, полемика лефовская, в частности с «Новым миром», была заслугой не столько Шкловского, не столько Третьякова, сколько неслышного их вдохновителя Брика.
Что касается самой Лили, она, как правильно заметил Шкловский: «Ты здесь домохозяйка, ты здесь разливаешь чай». Это было очень оскорбительно, последовал вопль «Володя, выведи Шкловского!» и ответная реплика: «Володечка, не старайся, я сам уйду и больше никогда сюда не приду». Они примирились, конечно, но Шкловский точно определил ее роль. А ее демонизировать не надо — она была домохозяйка, она разливала чай. Она организовывала уют этих сборищ, она была лицом ЛЕФа, она была символом тогдашнего модерна. И не случайно Тынянов, когда он приехал за гонораром и оставлен был ею ночевать, когда он робко заикнулся наутро о деньгах, она удивилась: «Как, вам еще и гонорар?» Это эпатажная такая стилистика, в которой она работала довольно уверенно.