Она была, безусловно, человеком бесстрашным. Я думаю, что секс был ее способом познания мира, довольно распространенным и по-своему очаровательным. Она, конечно, не была развратна, хотя бы потому, что секс, по свидетельству Пунина, удовольствия ей не доставлял. Это была ее форма общения, диалога, познания. Ну, помните, как героиня Оксаны Акиньшиной, «Польза» говорит в «Стилягах»: «Вот у меня было с ним полчаса. Что еще я могла сделать, чтобы рассказать ему о себе и понять его? Вот у нас была только эта возможность, и я сразу же ему отдалась». И после этого она родила черного мальчика. «Это как раз наша порода». Это был у Лили такой способ познания людей, поскольку корыстного интереса с ее стороны в этом не было никакого.
Может быть, это была какая-то бешеная компенсация главной травмы ее жизни, потому что она Осю-то любила. Есть ее замечательная фраза: «Когда застрелился Володя, это застрелился Володя. А когда умер Ося, умерла я». Ося значил для нее очень много, и надо сказать, его действительно сухой насмешливый ум, при добром в общем сердце злой ум — это было бесконечно обаятельно. И это сочетание пленило ее сразу. Она любила его и первой призналась ему в любви. Он был для нее очарователен и неотразим. И он в письме к родителям перед свадьбой пишет: «Моя невеста очень меня любит». А о своих чувствах к ней он, в общем, выражается гораздо скромнее. Он никогда ее не любил, или, во всяком случае, не любил как женщину. Он высоко ценил ее как друга. И Лиля Брик, конечно, всю жизнь компенсировала эту травму.
Насколько она была человеком одаренным — судить довольно сложно, но ее талант был, конечно, не в вербальной сфере, не в сфере литературы. Потому что по этой части с Володей было, в общем, трудно конкурировать, а уж с Осей и подавно невозможно, потому что Ося был сухой, умный, начитанный литературный критик, а Лиля брала его суждения и говорила как свои, произносила как свои.
Мне представляется, что она была талантлива в такой довольно тонкой сфере, как дизайн. Не случайно ее скульптурные портреты — она много сделала скульптур замечательных, Маяковского в том числе отличный портрет. Она умела сделать в доме уют из ничего, она умела организовать быт, хотя с Маяковским не было больших проблем, он отдавал ей любые деньги по первому требованию. Она была человеком одаренным в сфере контактирования, в сфере пиара, в сфере публичной.
Понимала ли она стихи Маяковского? Я думаю, что нет. Во всяком случае, об этом свидетельствует тот факт, что когда он прочел ей «Про это», она восприняла это как поэму о возвращении к ней, как поэму возобновления отношений. А между тем эта поэма — это как раз прощание с лирикой, и я считаю, что «Про это» и «Владимир Ильич Ленин» — это поэма-дилогия, поэма о любви к двум рыжим скуластым существам. Поэма-разочарование во всем личном, что есть в трагической, страшной, искусственной поэме «Про это», и переходе к чистой общественной любви: «Я с вершин поэзии бросаюсь в коммунизм, потому что нет мне без него любви».
Когда в поэме уже «Владимир Ильич Ленин» он говорит: «Единица — кому нужна она? Единица — вздор, единица — ноль», — он тем самым намекает именно на конец любовной, лирической темы в своем творчестве. Да и в «Юбилейном» он сказал об этом еще яснее: «Шкурой ревности медведь лежит когтист»; «Я теперь свободен от любви и от плакатов». От плакатов — потому что закончилась РОСТА, ранний молодой период революции, самый счастливое время для Маяка, потому что он считал себя в это время наиболее востребованным человеком. А второй, конечно, механизм — это отказ от личного, потому что личное всегда предаст. Появились страшные слова: «Партия — единственное, что мне не изменит».
Когда Маяковский в вагоне поезда, идущего в Ленинград, как они собирались вместе поехать, дочитал ей «Про это», он заплакал. И она пишет, что он заплакал с облегчением. Но какое ж тут облегчение? Он заплакал потому, что это поэма прощания, поэма финала их отношений. Но она этого совершенно не поняла. Думаю, не поняла она и замечательную, по воспоминаниям разных друзей, поэму «Дон Жуан», которую в результате Маяковский порвал и пустил по ветру, пустил по набережной.