Ее понимание стихов было, помните, как сказал тот же Куприн о царице Савской: «Она была мудра, но мудра мелочной мудростью женщины». Не заподозрите в этом сексизма, это говорит царь Соломон, о котором Куприн, в общем, весьма высоко отзывался. А Горький сказал, что Соломон у него сильно смахивает на ломового извозчика. По-моему, нет, по-моему, он говорит там дельные вещи. Мне кажется, что действительно мудрость Лили Брик, ум Лили Брик, такой змеиный, сухой ум был мелковат по сравнению с метафорическим, глобальным, масштабным мышлением Маяковского.
Как я отношусь к ее воспоминаниям, здесь пришел вопрос. Я их оцениваю довольно высоко. Во всяком случае, все, что касалось литературы, она понимала очень хорошо. Человек Маяковский был прежде всего живописный, литературный, человек искусства в огромной степени. И поэтому, когда она пишет замечательную главу мемуаров «Чужие стихи», о том, какие любимые стихи напевал, бормотал, произносил патетически Маяковский, она дает нам бесценные знания о его пристрастиях и симпатиях. Когда она пишет о его любви к животным в замечательном очерке «Щен», это интересно и талантливо. Но в общем настоящий, живой Маяковский — он есть только в ее дневнике. Вот как ни странно, она воспринимала его через детали интимные. Она вспоминает его розовые блестящие ногти, его изумительно гладкие, почти детские пятки. Ну, вот видно, что она его любила, и любила притом, кстати, физиологически.
Все разговоры о том, что Лиля Брик не понимала Маяковского, или там чудовищное по своей бездарности стихотворение (простите меня) Смелякова: «Но они тебя доконали, эти Лили и эти Оси» — можно себе представить, сколько тростей обломал бы об автора Маяковский. Ну как же доконали? Давайте будем откровенны, ведь очень во многом эти люди Маяковского сделали. Маяковский к моменту создания «Облака в штанах» находился уже на грани исчерпанности и самоубийства, Лиля дала ему ворох новых лирических тем, дала ему бессмертную лирическую тему. Она была именно той женщиной, идеальной кандидаткой на роль музы, которая всегда с тобой, но только когда ты этого достоин.
Надо сказать, что в 23-м году, почувствовав уход Маяковского в плакат и в то, что он, по мысли Шкловского, стал писать вдоль темы, она отстранилась от него. Период охлаждения начался с декабря 22-го года, доклада о Берлине в политехе. Уж она-то знала, что Маяковский, выступая в Политехническом, говорит о немецком и французском искусстве с чужих слов. В Германии он вообще не выходил из отеля и дулся в карты, не знал немецкого языка. Она начала делать язвительные замечания с первого ряда, и он сказал ей довольно грубо, чтобы она ему не мешала. Она тогда ушла, и вот тогда между ними состоялся, как она помнит, длинный, трагический, молодой и злой разговор.
Конечно, их расхождение было в огромной степени отказом Маяковского от семейной, и шире — личной утопии. И поэтому единственной утопией, ему доступной, стало растворение в массе, стал апофеоз этой октябрьской поэзии.
Нужно заметить, что Маяковский довольно по-самурайски относился и к Лиле, и к революции. И, единожды сделав выбор, он старался ему не изменять. Но к 37 годам он стал задумываться о семье. Первой попыткой создать нормальную семью была Наташа Брюханенко, второй — Вероника Витольдовна Полонская, была еще попытка с Татьяной Яковлевой, которая трагически закончилась для него. Но Маяковский от Лили все больше отходил к концу.
Вот здесь вопрос: а стал бы он писать без нее? Ведь для него самым высоким комплиментом поэме «Во весь голос» (которую я как раз считаю довольно слабым его произведением, таким самым плакатным и трафаретным), ее хорошее отношение к этой поэме было для него источником оптимизма. «Нравится, нравится!» — воскликнула она в дневнике. Хотя чему там было особенно нравиться? Я думаю, что без ее строгого жесткого взгляда, без ее дрессировки ничего бы не получилось. Мне кажется, Маяковский не потому от нее уходил, что он был ей по-самурайски верен, а потому он ей был по-самурайски верен, что ставил свою творческую производительность в зависимость от ее соседства. Они вместе с Осей создавали ту интеллектуальное, то лирическое напряжение, которое ему было необходимо для жизни. И, может быть, поэтому он так долго с ней оставался.
Что я могу сказать об ее последних годах? Вот тут вопрос, действительно ли у нее был роман с Параджановым. Мне кажется, не было. Ну какой роман? Просто понимаете, ей необходима была влюбленность. Карабчиевский истрактовал это довольно жестоко, но я думаю, что ей необходимо было, чтобы в нее были влюблены, чтобы она была влюблена. Ну конечно, с Параджановым там не то что не могло быть никакого романа, а она просто ему помогала как осужденному художнику. Потому что ей, в отличие от многих наших современников, казалось неправильным, когда художник сидит, даже если этот художник отличается не совсем стандартными пристрастиями, как это было в случае с Параджановым. Хотя ее, я думаю, это волновало в последнюю очередь.