«Что надо было скорректировать в жизни России в девяностые годы, чтобы не прийти к нынешней невеселой ситуации? Возможны ли были иные сценарии развития страны?»
Не знаю, были ли они возможны. Эта перестройка понятным образом захлебнулась именно потому, что она не была, к сожалению, нужна большинству. У большинства были довольно примитивные требования. Что-то нужно было небольшому числу людей. Свобода была нужна очень небольшому их количеству. А все остальные, к сожалению, хотели удовлетворения первичных потребностей, им было не до прав и не до свобод. Связано это, конечно, с ужасным положением большей части российского населения к концу восьмидесятых годов.
Что мне представляется в этом смысле очень важным? Вот сейчас будет, наверное, колоссальная полемика вокруг фильма Резо Гигинеишвили «Заложники». Я эту картину посмотрел. Она мне представляется самой важной за последнее время. Я даже в «Новой газете» пишу, что чем больше народу ее сегодня посмотрит, тем меньше пострадает послезавтра (в ближайшее время, я имею в виду, в ближайшие годы), потому что там поставлен очень страшный, во многих отношениях роковой вопрос: почему перемен в России хочет только элита, почему чего-то нужно только тем, у кого уже все есть?
Там же, понимаете, вот этот угон самолета 18 ноября 83-го года, о котором столько разговоров и который в Сети продолжает до сих пор раскалывать всех обсуждающих, там вопрос-то, в общем, все время задается: чего им не хватало? Да вот чего-то хватает только тем, у кого первичные потребности уже удовлетворены, потому что что-то нужно (вот я пишу об этом) только зажравшимся, потому что остальные хотят скорее нажраться. И я их понимаю очень хорошо. У «золотой молодежи», которая там выведена, у них множество пороков: они пренебрежительно относятся к своей и чужой жизни, они полны самолюбования, у них нет профессии. Но у них есть достоинство, то есть они не любят, когда их втаптывают в грязь.
Много ли в России людей, у которых это достоинство есть? Я боюсь, что права была, наверное, Тамара Афанасьева, замечательный психолог. Вот она разбирает знаменитую реплику из шварцевской «Снежной королевы»: «Балуйте детей, господа, — тогда из них вырастут настоящие разбойники». «Но ведь выросшая таким образом маленькая разбойница, — подчеркивает она, — была единственным приличным человеком в банде».
Так что вот это большая трагедия, что в России оппозиционность является уделом элит, а все остальные смотрят на них с ненавистью и говорят: «Да чего же вам еще не хватает?» Эта проблема довольно острая. Мне кажется, что в девяностые годы количество людей, которым нужна была свобода, которые не были готовы ее менять на стабильность, — это количество было удручающе мало, поэтому России и понадобилось еще одно искушение. Но проблема в том, что все искушения очень болезненно переживаются во времена таких «юлианов-отступников», когда возвращается прежнее и кажется, что оно и есть настоящее лицо России. Это не так, конечно, потому что, понимаете…
Вот что убило Некрасова? Он застал глоток свободы, а потом возвращение. У него в «Последыше» это гениально описано. Можно пережить, когда тебя порют до освобождения крестьян. А когда после этого освобождения хотя бы просто имитируют порку, то ты умираешь от этого. Посмотрите, как целое поколение умерло в 57–60-м: Шварц, Зощенко, Пастернак, Луговской, Заболоцкий… Это все 57–58-й годы, когда показалось, что сейчас будет свобода (Пастернак последним в 60-м году, последняя жертва), а вместо этого вернулся окрик казарменный, вернулось подавление в Венгрии, вернулся скандал вокруг «Доктора» и атмосфера травли, высылки, коллективных писем. Вот этого нельзя пережить. Это можно пережить по первому разу, а по второму это особенно мучительно. Но никогда не надо давать задурить себе голову. Надо помнить, что это явление временное и, более того, последнее, что это петля эпохи.
««Пигмалион» — пьеса о значении языка в жизни человека и общества, — вовсе нет. — Что еще написано о значении языка?»
Саша, совершенно не об этом пьеса. Пьеса, вообще говоря, о трагической участи мужчины, который создал женщину по своему… не скажу «образцу», а по своему лекалу, впал от нее в полную зависимость, оказался рабом своего творения. Хотя Шоу и написал ироническое послесловие, где пишет, что Элиза никогда не выйдет за Хиггинса… Да выйдет, конечно! Там все об этом написано. Он уже не может без нее обходиться. Грех себя цитировать, но у меня в «Поэме отъезда» были такие слова: