«У Лимонова в «Дневнике неудачника» главного героя что спасает — парадоксальная ненависть с подлой улыбкой ко всем с деньгами или нарочитое стремление доказать окружающим, что он достойнее? Ведь сам герой любит жизнь, но постоянно стремится ее патетически завершить, как Че Гевара».
Нет, ну сказать, что герой любит жизнь, очень трудно. Понимаете… Вот это, кстати, интересный вопрос: герой Лимонова любит жизнь или нет? Внутренний сюжет, сквозной сюжет прозы Лимонова — это отмирание Эдички и формирование железного человека. Был добрый, открытый миру, довольно жизнерадостный поэт с хорошей школой жизни, с рабочей закваской, которой он гордится, с эмигрантским опытом, но человек, в котором была сентиментальность, нежность, какая-то тайная влажность. Помните, он в одной из любимых моих книг, в «Укрощении тигра», пытается там убить котенка — и не может.
История Лимонова, феномен Лимонова — это вытравливание из себя человеческого: разрывы с людьми, с друзьями, с поклонниками, с женщинами, с союзниками, с большинством союзников он порвал. Это страшное иссыхание души. Точно так же иссох его стиль. Кстати говоря, поэтому он не может больше писать своей прозы, потому что проза-то была такая человечная, влажная, но она постепенно становилась все более ледяной, все более вымороженной. Это такой сюжет довольно мрачный, да.
И вот в «Дневнике неудачника», мне кажется, намечается этот переход, когда ненависть к жизни все-таки берет верх. Отсюда уже потом «Убейте меня, не может быть старого Лимонова». Я думаю, что наиболее отчетливо эта тема расчеловечивания прослеживается сначала в «Дневнике неудачника», который, конечно, цикл блистательных стихотворений в прозе; потом — в «Убийстве часового»; а потом — в «Анатомии героя». Неслучайно это анатомия, он всю жизнь ставит над собой жесточайшие опыты in vivo.
И поэтому Лимонова нельзя ненавидеть. Он прежде всего страдает сам. Он очень хотел бы быть человечным, но его миссия — и писательская, и политическая как разновидность писательской миссии — ведет его все дальше в сторону этого его представления о Боге. Помните, он рисует себе Бога как какой-то огромный, кривой, корявый метеорит, летящий в космическом одиночестве. Вот нынешний Лимонов — это такой страшно одинокий корявый метеорит, у которого из всего человеческого осталась только память и, может быть, самоирония.
«В понедельник прошла лекция Юлии Кантор о революции семнадцатого года. Вы можете поделиться, о чем у вас зашел с ней спор?»
Жестокий был спор. И вообще… Ну, Кантор — сильный лектор. Ее не отпускали часа три, там она еще отвечала на вопросы, хотя я уж и так, и сяк кричал, что караул устал, но тем не менее мы доспорили. Что касается нашей с ней полемики, она происходит по одному вектору, по одному разделению, и довольно очевидному. Мы, пожалуй, сходимся на том, что революция эта не осуществила ни одной из своих задач: ни рабочим не достались фабрики, ни крестьянам — земля и хлеб, ни мир — народу. Ничего не произошло.
Но я настаиваю на том, что даже против всякого желания Ленина, который ни секунды не был романтиком, эта революция подарила нации наивысший духовный взлет за всю ее историю. Вот на этом я настаиваю. Потому что не важно, понимаете, не важно, какой разрухой это все закончилось; важно, что на протяжении полугода как минимум люди действительно слышали музыку революции. И Пастернак, который написал о Боге «Здесь, над русскими, здесь Тебя нет» в стихотворении весны семнадцатого года, после убийства Шингарева и Кокошкина, он все-таки этим летом написал «Сестру мою — жизнь» — книгу о чуде революции. За одно то, что Блок написал «Двенадцать», Русскую революцию уже надо считать великим духовным событием, событием, когда был разрушен 700-летний гнет. И каким бы ни был новый гнет большевиков, было время освобождения — очень недолгое, но люди успели надышаться этим кислородом, попасть под это облучение.
Хотя ни образовательную, ни национальную политику советской власти Кантор не оценивает положительно. Ну, она в своем праве, в конце концов. И она же историк. Ее дело — факты излагать. А ее личное отношение саму ее занимает очень мало. Это была довольно жестокая такая полемика, довольно интересная. И мне очень понравилось, что зал в нее включился, что ее начали заклевывать. Она героически отбивалась. Ну, это был такой интересный опыт. Я думаю, что мы эту лекцию повторим, потому что там действительно люди висели друг на друге и не расходились, что меня поразило больше всего. То есть назрел, видимо, этот насущный разговор — причем общий разговор, не только лекторский монолог, а общий разговор — о том, что такое были события семнадцатого года. Вот это для меня очень принципиально.