«Как вы относитесь к идее чистого коммунизма как практического христианства? »
Чистого коммунизма не бывает. И конечно, коммунизм и христианство — вещи принципиально различные. Но к альтруизму коммунистов некоторых, таких образцовых, я отношусь вполне уважительно. Как уважительно отношусь и к Че Геваре, хотя знаю о многих его грехах.
«Понравился ли вам фильм Шахназарова «Палата №6»? »
Едва ли не больше всего, что он снял. Она лихо очень сделана — такая перемещенная в современность документалка, где, кстати, Громов выживает, и выживает Рагин. Ну, Громов и остается жив, но Рагин выживает после паралича, хотя теряет речь. Довольно мощная картина с очень страшным и двусмысленным финалом. Да я вообще люблю Карена Георгиевича. Чего там?
«Кто из режиссеров, на ваш взгляд, смог бы достойно экранизировать «Воскресение» Толстого в современных декорациях? »
Круто поставлен вопрос! Но для того, чтобы перенести «Воскресение» в современность и снять его как судебную драму, нужен талант, сопоставимый, наверное, с талантом Швейцера, который тогда снял замечательное «Воскресение» с Матвеевым и Семиной. Это должен быть человек с уникальным чувством стиля. Я такого в современном кинематографе даже не знаю, потому что… Ну, скажем, Тодоровский — человек с врожденным чувством формы (Валерий Петрович), но вряд ли он бы взялся за такую тему, она ему уж очень не по темпераменту. Трудно представить, кто бы мог такое снять, потому что это надо, понимаете, во-первых, очень иронически отсылаться к оригиналу, а во-вторых, очень любить и чувствовать сам этот сюжет. Прошкин мог бы, старший. Вот старший Прошкин, пожалуй, сделал бы это блистательно. Саша, если вы меня слышите: почему бы вам этим не заняться?
«Не кажется ли вам, что чеховский «Сахалин» дал идею толстовскому «Воскресению»? »
Знаете, я очень рад был бы так думать, но идея толстовского «Воскресения» подана Кони. Толстой и называл это «Коневской повестью». И у идеи, так сказать, у всех героев был реальный прототип. Только та, кого Толстой сделал Катюшей, она умерла вовремя (простите за кощунство) и спасла Нехлюдова, прототипа, от такого мучительного морального выбора. Так что, как ни жаль, но идея подсказана не Чеховым.
Другое важно — что оба крупнейших русских писателя этого времени обращаются к теме каторги, к теме тюрьмы. Чехов — в силу своей клаустрофобии. Он ведь и поехал в тюрьму, потому что больше всего на свете всегда, постоянно боялся тюрьмы. Это средство аутотерапии. Громов — это полный автопортрет, понимаете (я имею в виду — в «Палате»). Этот человек так боится, что его арестуют, потому что он осознает, что арестовать могут всякого. Он ни в чем не виноват, но ведь все ни в чем не виноваты. И он едет на Сахалин. Все думали: почему он поехал на Сахалин? Да потому, что единственный способ излечиться от страха тюрьмы — это добросовестно, добровольно поехать в тюрьму и сделать полную перепись всех, кто находится на Сахалине, и окунуться в это глубже некуда, особенно в эти запахи. Там чудовищная глава о запахах — от несвежей пищи, капусты, мокрого сукна. Ой, страшно совершенно!
И Чехов так ненавидит, понимаете, замкнутые пространства… У него была не столько клаустрофобия, сколько агорафилия — его страстная жажда чистого открытого пространства. Самая счастливая вещь — это степь. И на ее фоне так ужасны все эти засиженные мухами трактиры, все эти станции. Вспомните, какие дома строит архитектор в «Моей жизни», по-моему, отец главного героя. Это очень для Чехова характерно.
Толстой тоже в общем понимает, что главная проблема русской жизни — это проблема тюрьмы. Это главный страх, главная, простите, духовная скрепа, главный вот этот дикий шанс постоянно оказаться на месте каторжника — что и Толстому пришлось испытать. Поэтому они синхронно обратились к самому мучительному, самому страшному, самому главному и написали, по-моему, очень классно.
«Как вы понимаете, все эти вопросы инспирированы вчерашним объявлением Удальцова о создании обновленного «Левого фронта» и надвигающимся юбилеем революции. Интересно ваше мнение об этом переплетении старого с обновленным».