«Есть ли в современной драматургии что-нибудь похожее на Вампилова?»
Есть, наверное, но, видите ли, только это надо искать не в социальной драматургии. Вампилов — он же поэт, он очень поэтичен. И в этом смысле, наверное, Ксения Драгунская, последние две ее пьесы… Но тут еще в чем дело? Хотя Драгунская сейчас больше прозу пишет, конечно. Ну, вот такие ее пьесы более ранние, как «Яблочный вор», например, ну, такие. А так мне трудно найти драматурга, который мог бы сравниться с Вампиловым хоть отдаленно. По крайней мере, ну не читал. Вампилов же действительно очень сложное явление. И у него очень живые, очень органичные диалоги. А сейчас драматурги, как ни странно, не умеют писать диалоги — в этом-то и главная проблема. Монологи — еще туда-сюда.
«Может быть, я только у Смирнова чувствовал что-то близкое ему, «Родненькие мои», но ведь это восьмидесятые».
Я даже думаю, что это конец семидесятых — «Родненькие мои». Надо пересмотреть. Смирнов — блистательный сценарист. Он вообще очень крупный писатель. И «Родненькие мои», которые он называл своим высшим литературным достижением (и я здесь с ним совершенно солидарен, кстати), — это прекрасная пьеса. Вот мать моя прочла ее, кстати, только что в книжке «Лопухи и лебеда» и сказала, что все-таки точность языка там такова, что начинаешь чувствовать физически духоту времени и отвращение к героям. Там и любовь, конечно, но отвращение жуткое. Чувствуешь клаустрофобию этой вещи. Андрей Сергеевич, если вы сейчас меня слышите, то мы вам передаем привет горячий!
«Каковы отношения трикстера и политического режима? Может ли он быть частью системы?»
Ну нет конечно! Что вы? Слушайте, трикстер — всегда носитель прогресса, всегда в оппозиции к режиму. И я вам больше скажу: трикстер всегда появляется в темные эпохи, в бездне между двух вершин, как Гамлет — между Возрождением и Просвещением. Гамлет — человек Просвещения, носитель идей Возрождения, а живет он в страшное темное время, во время реакции, реванша. Поэтому о каких же тут говорить, простите, сотрудничествах с режимом? Трикстер — всегда враг системы.
«Мне посоветовали почитать Жозе Сарамаго. Часто слушаю ваши программы, ни разу не слышала вашего мнения об этом писателе. Знакомы ли вы с его творчеством?»
Я знаком с его творчеством довольно поверхностно. Мой вам совет — почитайте лучше Казандзакиса. Мне кажется, они чем-то похожи. И по-моему, Казандзакис интереснее. Хотя я могу быть, конечно, и в этом смысле неправ.
«Кто для вас является лучшим гражданином из поэтов нашего времени? Есть ли у вас топ гражданинов-поэтов? Входит ли в их число Васильев из «Сплина»?»
Ну, Васильев для меня проходит все-таки по разряду рок-поэзии, а это особый жанр, как и рэп. Из поэтов-гражданинов? Я не делю так поэтов — вот кто гражданин, а кто поэт. Во всяком случае, из гражданских стихов последнего времени лучшие написал Олег Чухонцев — те, которые есть в «Иерусалимском журнале», небольшая там была подборка. Их нельзя назвать политическими, но они вполне актуальные. И вообще Чухонцев мне представляется одним из крупнейших ныне живущих поэтов.
«Не могли бы вы рассказать про то, что называется магическим реализмом в латиноамериканской литературе? Почему этот сюр так свойственен очень многим латиноамериканским авторам? Почему они так стремятся к созданию мифа, причем не фантастического мира, а своеобразной фантастической реальности? Почему они так разговаривают с читателем?»
Ну, видите ли, генезис этой литературы проследить довольно сложно. Но если исходить из исторических всяких детерминизмов, из того, насколько это предопределено историей континента, то, конечно, вся проблема во внутреннем конфликте. Это как бы дважды захваченная земля. А особенно это видно в Перу. Захвачена она сначала инками, которые вышли из ниоткуда (считается, что из озера) и навязали им очень жесткую, по мнению Шафаревича, очень подобную коммунизму цивилизацию — социалистическую такую. Ну а потом на них пришли великие упрощенцы, а с другой стороны — христианизаторы.