Попробую поотвечать на вопросы, пока форумные.
«Вы говорите о трикстерах как о героях плутовского романа. В одной из передач Радзиховский назвал авторитарную систему России «ванькой-встанькой», имея в виду, что, кто бы ни правил и как бы это ни называлось, период демократии быстро сменяется узурпаторством, затем система саморазрушается — и цикл повторяется. Может ли трикстер победить «ваньку-встаньку»?»
Он обычно и побеждает, понимаете. Он же, собственно как Христос, рожден именно для того, чтобы ценой своей жизни эту систему разрушить. Так Гамлет, безусловно, рушит систему, построенную его отцом и перехваченную Клавдием. Так Гарри Поттер рушит систему, созданную Волдемортом. И так далее. То есть я боюсь, что это неизбежно такая цена жизни. Трикстер Румата в фильме Германа тоже, видимо, ценой жизни может разрушить Арканар, потому что другой нет никакой жертвы, нельзя пожертвовать другим — что доказали те же Стругацкие в «Пикнике», только собой.
Но здесь, к сожалению, сегодняшняя ситуация не предполагает такого трикстера, понимаете. Хотя время самое оно, чтобы он возник, но сама ситуация жертвы сегодня смешна, она скорее подвергается осмеянию. Сегодня таков контекст, что жертва начинает выглядеть как-то очень претенциозно. Поэтому не знаю, может ли трикстер возникнуть полноценный сегодня. А так трикстер для того и существует, чтобы систему ломать.
«Просматривая социальные сети…»
Привет, Гена! Кстати, я просто не успел вам отписать. Это один из постоянных слушателей. Я прозу вашу прочел с большим вниманием и интересом. Одно должен я сказать: почти каждый текст надо сокращать вдвое. Многословие страшное! Вот кто прорвется через это многословие (а лишние слова, просто ненужные), тот, видимо, получит большое эстетическое удовольствие. Я бы взялся редактировать, но, во-первых, времени нет, а во-вторых, кто я такой, чтобы вам давать теоретические советы.
«Просматривая социальные сети, поразился изобилию котиков. Непропорционально большое место занимают эти мелкие хищники. Вопрос: кот в мировой литературе. Примеры или тема для лекции. А если нет, то — гарики Губермана».
Ну, выбирая между котами и Губерманом, я бы выбрал котов, потому что просто больше материала.
«Как решиться бросить офисную работу, на которой прозябаю уже 16 лет и в которой нравятся только коллектив и зарплата?»
Слава, если нравится зарплата, не бросайте. Мы сейчас вступаем в эпоху такой чудовищной турбулентности (и экономической, и политической, и психологической — какой хотите), что бросать работу сейчас — это не метод. И потом, понимаете, когда время придет, работа сама бросит вас. Андрей Синявский меня учил когда-то ждать, пока судьба тебе шепнет, и не вторгаться в нее самому. Вот такт художника заключается в том, чтобы принимать судьбу, а не ломать судьбу. Подождите, все произойдет само.
А теперь смотрите, какая важная еще вещь, важная подсказка. Обычно, когда человек уже больше не может сидеть в офисе, он все-таки принимает решение, может быть, даже не отрефлексировав его. Вот любимый эпизод Веллера из жизни нашего с ним любимого писателя Шервуда Андерсона. Он работал в страховой компании, ходил туда постоянно двадцать, что ли, лет. Уже он написал свой первый роман «В ногу!», уже он дебютировал в литературе. Вот он почувствовал, что он больше не может ходить на эту работу. Он вошел в свою контору, снял шляпу, сел в кресло, встал, надел шляпу, ушел — и больше не приходил туда никогда, и посвятил себя литературе. Там есть легенда, что он три дня где-то шлялся, в каких-то болотах, а потом вернулся домой. Вот про то, что шлялся — не верю. А про то, что встал, взял шляпу и ушел — верю. И вот вам могу сказать точно: когда вам надо будет сменить работу, работа сменит вас.
«Каково ваше отношение к творчеству Юрия Полякова? Всегда ли оно было одинаковым или трансформировалось во времени?»
Ну, во всяком случае «Сто дней до приказа», особенно когда был напечатан еще первый фрагмент (целиком повесть лежала два года), мне это даже нравилось, там была какая-то точность. В принципе же, Юрий Поляков — это поразительный пример того, как талант (не знаю, большой ли, но талант безусловный) себя погубил. У него была вещь, которая мне нравится до сих пор — «Апофегей». И нравится не только из-за тогдашней моей подростковой сексуальности, а нравится она мне из-за того, что Надя там была прелестный образ, один из самых удачных образов в позднесоветской литературе. А вот дальше, когда он написал «Парижскую любовь Кости Гуманкова», следующую вещь, я уже понял, что это никуда, то есть это самоповтор, тупик. Дальше пошло все больше опошления. Ну и какой-то такой, понимаете, азарт, типа «не доставайся же ты никому!». «Вот раз у меня не получилось, так я и климат в литературе сделаю невыносимым». Какой-то азарт самопогубления.