«Куда пропал интерес к революционной литературе ? Ведь были в нулевых годах крупные романы. Поиздержался порыв к переменам или мы плавно перетекаем из постмодерна в сингулярность, где коллективные порывы никому не интересны?»
Нет, в сингулярности они как раз будут интересны. Понимаете, никто не знает, как будет выглядеть сингулярность. Вот в этом самая большая, так сказать, проблема. Сингулярность — это момент полной непредсказуемости, вот и все. Как она будет субъективно ощущаться изнутри, я думаю, не знает сейчас никто из нас.
Проблема в ином: революционная литература неинтересна именно потому, что в России сегодняшней все скомпрометировалось и все обессмыслилось. Фантастической заслугой Путина является то, что как-то жизнь стала совершенно недорога, потому что ее не на что потратить. Умирать стало не так страшно, потому что… (ну, я много писал об этом) потому что ни одна идея ничего не меняет. На все ответ: «И что? Ну и что?» Если бесполезно, бессмысленно, как со всех сторон говорят, что угодно делать, как угодно бороться, если Россия пришла к своему настоящему плато, к своему уровню, если Путин и есть то, что России надо, а все предыдущее было таким бесконечно затянувшимся прологом к этому болотно-провинциальному уныло-посредственному существованию, довольно зловонненькому, то тогда, конечно, все порывы бессмысленны.
Но это, к счастью, не так. Просто достаточно помнить контекст. Я много раз уже говорил о том, что при «юлианах-отступниках» всегда очень легко поверить, что вот это так и быть должно. Потому что можно терпеть рабство, нельзя терпеть возвращения к рабству, рабство-два, когда все уже это смешно, когда все это разыгрывается уже спустя рукава, когда любой героический поступок воспринимается с иронией, с насмешкой, любая убежденность выглядит проплаченной. Ну, такое время подлости. Об этом же Некрасов и писал: «Бывали хуже времена, но не было подлей», — имея в виду именно семидесятые годы. Он же прожил шестидесятые, а семидесятые убили его. Имея в виду это возвращение уже отмененного рабства.
Поэтому, разумеется, сегодня и революционная литература, и великая русская литература, вдохновленная драматическими довольно испытаниями, драматическими приключениями русской свободы, вдохновленная все-таки демократией, демократической традицией, — да, это очень драматично всегда в России. Но тут нельзя не согласиться с Льосой, который приехал, кстати… Если он нас сейчас слушает, Марио Варгас Льоса, привет вам большой! Замечательно он сказал: «Самая лучшая диктатура все-таки хуже самой плохой демократии». Это замечательные слова.
И конечно, главная трагедия в том, что обессмыслилось все, обессмыслилась русская история благодаря вот этим 20 годам прозябания. Конечно, все разговоры о том, что Россию спасли от распада, подняли с колен… Да ее загнали на самом деле в зловонный чуланчик, в котором она сейчас и пребывает. Но из этого чуланчика она, разумеется, скоро выйдет, потому что она не может долго там находиться. Великая страна! Что вы хотите ее загнать в духовную провинцию, где главной новостью является признание Крыма Северной Кореей? Спасибо вам за такую перспективу!
Поэтому революционные романы будут еще весьма популярны. Другое дело, что большинство революционных романов плохо написаны. И «Мать» надо, конечно, перечитать заново — под углом горьковского ожидания Третьего Завета, женского божества. В одном контексте с Мережковским это надо перечитывать. Имеет смысл, наверное, и перечитать романы тридцатых годов, где делалась попытка официозной истории революции, но ни у кого не получилось это. Имеет смысл перечитать книжную серию «Пламенные революционеры», которую сплошь писали советские диссиденты. То есть революцию все равно придется переосмысливать, понимаете.
Вот сейчас вышел, выходит сериал по «Хождению по мукам». Константин Худяков, конечно, крепкий профессионал. И актерский состав там замечательный, начиная с Чиповской. Но подозреваю, что «Хождение по мукам» не тот роман, где содержится правда о Русской революции. Если вас интересует эта правда, имеет смысл почитать Пильняка, Веселого, а в первую очередь — Зазубрина, который кажется мне (и кстати, Ленину казалось это тоже, неплохому критику) самым талантливым из летописцев этой эпохи. Вот ужасно жалко, что не дожил Гашек, что он не успел написать Швейка — участника Русской революции. Автобиографические такие были би, жестокие и мрачные пассажи. Но, с другой стороны, мы получили возможность читать Швейка. А если бы он написал всю правду о восстании белочехов и о своей деятельности, например, в Уфе, печальна была бы, конечно, участь самого смешного из чешских романов.