Испытывал я тщетно книги
В пергаментах суровых или новые
Со свежей типографской краской.
В одних — наитие, в других же — сочетанье,
Расположение — поэзией зовется.
Иногда
Больница для ума лишенных снится мне,
Чаще сад и беззаботное чириканье,
Равно невыносимы сны.
Но забываюсь часто, и по-прежнему
Безмысленно хватаю я бумагу —
И в хаосе заметное сгущенье,
И быстрое движенье элементов,
И образы под яростным лучом —
На миг. И все опять исчезло.
Надо сказать, что последние годы Вагинова ознаменованы были мучительными попытками как-то встроиться в жизнь. И он — несчастный коллекционер, мечтатель, знаток Античности и Европы — вынужден был работать над «Историей фабрик и заводов» и ездить на завод «Светлана», на завод электрических лампочек, с которого он возвращался всегда истощенным, изможденным. А он же был туберкулезник, со свищом на щеке, весь синий, шатающийся. Он роста был невеликого и сложения хрупкого. И вот этот ужас его последних лет, конечно, как подумаешь, невыносим.
Вот тут хорошее письмо пришло:
«Распад языка — вещь полезная и необходимая,— нет, Андрей, не согласен. — Кроме ритма, ничего не остается. Ритм — главный ключ к постиндустриальной культуре,— не только. Ритм — вообще главный ключ к культуре. — Поэтому Вагинов гораздо более музыкален. Музыку стыдно сводить к мелосу. Вагинов — главный музыкант двадцатых годов».
Знаете, Шостакович тем не менее говорил, что мелодия — душа музыки. Конечно, Вагинов музыкален, но это музыка распада, бледная смертельная музыка распада. Это не в осуждение. И вообще это никак не дискредитирует Вагинова. Просто это тот подспудный звук, который в тридцатые годы слышали только очень чуткие души. Большинство слушало страшную музыку созидания, а Вагинов слышал хрустальный шелест распада. И это, на мой взгляд, главное, что делает его величайшим поэтом эпохи.
Я не уверен, что на следующей неделе мы услышимся именно в четверг, потому что я на две недели улечу в Штаты. Может быть, услышимся тогда. Может, я с кем-то подменюсь. Но в любом случае на той неделе обязательно еще поговорим. До скорого, пока!
27 октября 2017 года
(образ священника в литературе)
― Доброй ночи, дорогие друзья-полуночники. Начинаем наш очередной разговор. Сначала о некоторых обстоятельствах, которые невозможно не упомянуть, вне зависимости от ваших вопросов и темы сегодняшней лекции.
Ну, во-первых, у меня не было еще возможности передать Тане Фельгенгауэр все возможное сострадание, гордость за ее изумительно мужественное поведение и радость по поводу того, что она уже разговаривает, пишет, как-то отвечает бесчисленным своим друзьям, которые сейчас за нее держат кулаки.
И конечно, я абсолютно убежден в двух вещах. Во-первых, охраной «Эха» нужно заниматься более серьезно. Это не в упрек ни Венедиктову, ни владельцам «Эха», ни его коммерческому директору. Ну, просто вот обстоятельства сейчас таковы, что надо, видимо, думать о защите от прогрессирующего безумия.
Вторая вещь, которая совершенно очевидна для меня, — это то, что наиболее уязвимыми для массового безумия остаются люди, находящиеся в пограничных состояниях. Они еще не сошли с ума, они еще не окончательно утратили самоконтроль, но они, безусловно, находятся на опасной грани. Таких людей много. Это не обязательно маргиналы. Иногда они ходят среди нас. Вот недавний флешмоб, показавший, как стремительно превращается депрессия в необратимое катастрофическое состояние, как она стремительно начинает вести к суициду. Помните, там выкладывали эти фотографии людей, которые вчера еще невинно улыбались, а сегодня уже либо убивают себя, либо убивают окружающих. Это довольно важное напоминание на самом деле. И совершенно не нужно от этого прятаться.
И я абсолютно убежден в том, что сегодня среди нас ходит огромное количество безумцев, которым достаточно очень небольшого спускового крючка. Вы видите, в каком состоянии общество. И вот здесь уже как раз я совершенно не могу согласиться с теми, кто предлагает это считать частным делом такого несчастного одиночки. Да нам еще пишут, что вот и женщин у него никогда не было. Как будто большое количество женщин, с которыми вы имеете дело, гарантирует ваше душевное здоровье. Честно говоря, то, что наговорил дальний родственник Грица, представляется мне каким-то совершенно аморальным, довольно в общем гнусным заявлением. Простите меня, пожалуйста. Потому что разговоры о том, что человек не зарабатывал денег, не имел семьи, и поэтому, скорее всего, безумен, — ну, это разговоры типичного, такого воинствующего и очень самодовольного обывателя.