«Вы часто говорите, что порядочных людей и подонков рассудит история, и им придется существовать параллельно, не пересекаясь, она их разделит. Хотелось бы в это верить. Но как не пересекаться, когда каждый день мы соприкасаемся в общественном транспорте, в магазинах, на улице? Я вообще не представляю, как могут жить параллельно эти две противоположные категории людей».
Миша, я ведь говорил не о порядочных людях и подонках. Это довольно примитивное деление. Я говорил о людях прошлого и людях будущего, а они… ну, это так придумано в истории, что они не сосуществуют, они существуют в разных мирах. Это при советской власти тема постоянного противостояния интеллигента и, условно говоря, антиинтеллигента — она была и основой художественной прозы, и многих киноконфликтов. И хорошему мальчику постоянно приходилось как-то бороться с дворовой средой, но это потому, что существовал дворовая среда. Больше того — потому что всем приходилось более или менее действительно ездить в одном общественном транспорте и соприкасаться на работе.
Советский проект закончился — не знаю, к счастью ли, к сожалению ли, но людей развело по абсолютно разным сферам. Одни ездят в общественном транспорте, другие — в личном транспорте. А третьи ходят пешком. А четвертые летают. А пятым не надо вообще ходить на работу, и они выходят из дому только для рекреации. В одних дворах живут одни, в других — другие. И пересекаться эти категории населения перестали. А если и пересекутся, они друг друга просто не узнают — они выпали из поля зрения друг друга, они взаимно не опознаются, исчезли маркеры. Ну и так далее.
То есть, конечно, есть люди, которые постоянно угрожают, говорят: «А, вот вы там у себя зажрались, а мы придем», — ну, эти их угрозы постоянные. И вообще мы сегодня существуем в обстановке непрерывных угроз, ничего не поделаешь. Оппозиционеры грозят власти, хотя и довольно мягко (Навальный — довольно жестко), ну а власть угрожает оппозиционерам. Пацифистам угрожают вояки. Пацифисты ничего в ответ не говорят, потому что пацифист угрожать не может. Все время говоря: «Ох, мы с вами встретимся! Ох, мы с вами увидимся!» Ну, на этот случай нужно действительно владеть какими-то навыками либо самообороны, либо маскировки, либо мимикрии, либо просто не пересекаться с людьми, имеющими задачу — отравить вам жизнь. Где вы с ними можете пересечься? Профессии у вас разные. В магазинах вы стоите разных, и в очередях. И самое главное, что вы умеете становиться невидимыми. Может быть, это спасительный такой механизм.
Во всяком случае, советская искусственная среда, где герои, условно говоря, Шукшина, Трифонова, Маканина, Аксенова и еще при этом деревенской прозы варились в одном социуме и из-за отсутствия частного автотранспорта ездили в одних автобусах, — эта среда распалась, атомизировалась. И может быть, это как раз одно из немногих положительных достижений постсоветской эпохи. А главное, что всем стало уже не до того, чтобы выяснять отношения, всем стало друг не до друга. Главная ситуация сейчас — спасаться.
Хотя я подозреваю и подчеркиваю, что сейчас мы, наверное, столкнемся с новой волной угроз и порчи атмосферы — просто потому, что эти люди, которые… Их очень мало, но они ненадолго почувствовали себя новыми хозяевами дискурса. И они власть просто так не сдадут, конечно. И они долго еще будут привыкать к тому, что история их прожевала и выплюнула, что им дали все возможности, все трибуны, а им нечего было сказать, кроме угроз и повторения триады «самодержавие — православие — народность». Они еще не свыклись с мыслью, что их бандитизм, который они пытались выдать за национальную политику, он уже не прохилял, что «Русский мир», как они его понимали, ничего общего не имеет с Русским миром.
Да, этим людям, конечно, придется произвести над собой, если они хотят продолжать действовать и жить в этом мире, российском, им придется, конечно, проделать над собой довольно значительную работу, осознать свое историческое поражение. Обычно у них с этим осознанием не очень хорошо. Как и не очень хорошо было с этим, скажем, у русского большевизма. Но ничего не поделаешь, история-то идет. Без этого как-то трудно себе представить будущее.
«Ваш любимый роман Дюма и любимая экранизация?»
Любимый роман Дюма — «Королева Марго», просто по атмосфере своей. До сих пор парфюмер Рене — один из моих любимых героев. И я считаю, что «Парфюмер» уже вот этот поздний вырос в значительной степени («Парфюмера» Зюскинда я имею в виду) из Рене. Что касается общей мрачной атмосферы романа, такой немного готической… Ну, Альбре Коконнас, конечно, два замечательных героя. И потрясающая совершенно тема с Генрихом Наваррским — по-моему, самым очаровательным героем Дюма и вообще моим любимым героем французской истории.