У меня есть чувство, что воспитание героя, метафизический аспект войны — это в русской литературе XX века вообще было как-то скрашено. И именно поэтому большинство романов о русском сопротивлении фашизму, большинство романов о Второй мировой войне — они тоже имеют скорее социальную, антифашистскую, глубоко советскую природу. А роман о том, что с человеком происходит на войне при столкновении с жестокостью войны — этого очень мало в русской культуре. Ну, может быть, «На войне как на войне». Может быть, «Школяр» Окуджавы. Курочкин, Журавлев… Может быть, вот это. Василь Быков, конечно, с его экзистенциальной прозой, по преимуществу партизанской, где все-таки люди сами принимают решения, или с «Его батальоном», замечательным романом.
Но по большому счету, конечно, еще русская военная проза по-настоящему не написана, потому что она гораздо шире социальной, военной, политической проблематики. Вот война в человеческом ее измерении — это всегда преследовалось, это называлось пацифизмом. «Мы воюем с фашистами», — это надо все время подчеркивать. «Мы смерти не боимся. Мы — носители нового мировоззрения». А просто перерождение человека на войне — это есть, пожалуй, ну в очень небольшом, может быть, количестве глав, скажем, в «Жизни и судьбе» у Гроссмана, где есть вот этот мальчик Сережа, попавший в среду, где ненавидят интеллигентов, а потом становящийся постепенно в ней своим. Или, может быть, это «В окопах Сталинграда», где есть становление героя-профессионала.
В этом же, кстати, и ответ на ваш второй вопрос: «В чем отличие лейтенантской прозы Второй мировой от прозы Первой мировой?» Она гораздо более идеологизирована. Потому что Первая мировая война — это беспричинное и никому не нужное зверство. Кстати говоря, она так трактуется и у Солженицына во Втором узле, в «Октябре шестнадцатого», отчасти и в «Августе четырнадцатого»: эта война — она бессмысленна.
«Будет ли продолжение «100 лет — 100 лекций»?»
Да, будет. Это будет делаться в формате так называемых открытых уроков.
«Хотелось бы лекцию о творчестве Евгения Лукина. Или, по крайней мере, какие его тексты вы считаете лучшими?»
Евгений Лукин, на мой взгляд, выдающийся писатель, мой друг большой. Я его выше ценю, грех сказать, как поэта. Много раз цитировал любимое:
Посмотри: встает цунами
Над скорлупками квартир.
Так, разделываясь с нами,
Красота спасает мир.
Ну и конечно:
Гляжу от злобы костяной
на то, что пройдено.
Пока я лаялся с женой,
погибла Родина.
Иду по улицам — гляжу:
окопы веером.
Ну я ж ей, твари, покажу
сегодня вечером!
Он очень важный для меня поэт, очень важный человек. И песни его в фантастическом сообществе всегда были культовыми: «Там, на земле сырой, да, сидели три сфероида» и так далее. Я люблю очень Лукина и как прозаика, конечно. Весьма высоко ставлю и «Разбойничью злую луну», и «Катали мы ваше солнце», и «Бытие наше дырчатое», и в огромной степени «Арку Справедливости», и «Отдай мою посадочную ногу!», и… «Работа по призванию» — один из моих любимых романов. Нет, Лукин вообще солнышко, конечно.
Просто, понимаете, я не очень могу проследить главные темы его творчества, главные какие-то инварианты его. Если бы я перечитал, я, может быть, увидел бы какие-то сквозные вещи и мог бы о нем говорить. К сожалению, мы очень давно не виделись лично. Как-то так всех развело в последнее время. Ну, даже и физически не встречались. Очень бы хотелось увидеться и о многом еще весьма переговорить.
Что касается лекции о Лескове. Вот тут:
«Вы обещали лекцию о Лескове».
Понимаете, случилось странное: я Лескова добросовестно стал перечитывать — и мне ужасно не понравилось! Ну простите меня, пожалуйста. Вот я люблю «Железную волю» по-прежнему, люблю, конечно, «Левшу», люблю «Человека на часах», «Леди Макбет Мценского уезда» ценю исключительно высоко. Нравится мне кое-что и в «На ножах», если уж честно. Но ужас меня взял абсолютно от «Соборян». Я стал перечитывать — и каким-то таким густым абсурдом ударило! Это такая русская жизнь, которой уже давно нет, которой я не знаю и которая для меня ну бесконечно далека. Это не то чтобы от меня была далека церковная русская жизнь. Нет. И «Соборяне», вообще-то, роман не о церкви. «Соборяне» — это роман о разных изводах русского безумия в семидесятые и восьмидесятые годы. И во многом это роман гораздо более радикальный, если угодно, так сказать, радикально безумный, чем «Бесы». Очень много общего с «Бесами». И почти все персонажи — персонажи Достоевского. И у Достоевского-то много было фельетонности и памфлетности, но мне кажется, что у Лескова это просто уже галимый абсурд. И настолько меня «Соборяне» — при всей их цветистости, при всем их замечательном письме, при стилистическом, как всегда, совершенстве, — настолько они как-то не пошли сейчас, что, видимо, нам придется этот разговор отложить. Было бы нечестно.