«Читаю Данилкина «Пантократор солнечных пылинок», — правильно делаете. — Книга хорошая. В процессе несколько раз уже начинал думать, что заказная, но потом это чувство проходило. На мой взгляд, лучший эпиграф к жизни Ленина — фраза насчет благих намерений».
Знаете, я не уверен, что это лучший был бы эпиграф. Тем более что случай Ленина — он сложнее, чем благие намерения. У Ленина были не только благие намерения. Вообще, намерения у Ленина были разные. Данилкин, на мой вкус, очень хорошо показывает, каким образом история использует человека и каким образом вообще от наших намерений, по большому счету, ничего в истории не зависит, а есть вот воля, есть историческая воля, и человек подчиняется этому. То есть самоорганизация человеческого сообщества происходит по каким-то силовым линиям, по которым в магнитном поле располагаются опилки. Человек не может нарисовать, предуказать пути этой самоорганизации.
И Ленин действительно был реаниматором России, как мне представляется, а вовсе не губителем ее, но после его достаточно жестоких реанимационных мероприятий уже с Россией сделать было ничего нельзя. Он как бы воспользовался последним шансом. И этот шанс в тридцатые годы, я думаю, был проигран. Возможности есть еще какие-то, и есть вероятность нормального переустройства общества, но, конечно, далеко не по имперским лекалам, потому что империя свое, как мне представляется, отжила, и дальше надо искать какие-то другие способы самоорганизации.
«В «Июне» вы пишете, что вся страна жаждала войны и предвкушала ее. У меня сохранились письма моего предка, написанные в начале сорок первого из действующей армии. Он проходил службу в Минске, ему девятнадцать. Он в это время пишет отцу, что, скорее всего, больше не увидится с ним, прощается. Письмо горькое и светлое. Он погиб в концлагере. Я к тому, что в основном все люди понимали, что будет и как будет, понимали, что немногим суждено выйти живым из надвигающейся беды. Есть архивные фотографии уходящих на фронт летом сорок первого: простые деревенские мужики, молодые и не очень. На фотографиях ни одной улыбки, застывшее во времени прощание. Не думаю, что кто-то жил мечтами о войне и хотел там оказаться. Разве что школьники».
Вы правы, безусловно. И у меня там есть как раз герой, нарочно туда введенный, который, в отличие от всех, понимает, чем кончится война, к чему ведет война и какой ценой будет заплачено за войну. Очень многие играют в войну, разжигают ее, поэтизируют ее, потому что у них нет внутреннего содержания. Им для этого нужна война, чтобы чем-то заполнить свою, так сказать, внутреннюю пустоту. Другие люди надеются с помощью войны решить свои внешние проблемы. Третьи надеются решить внутренние, обрести смысл жизни и т.д. То есть очень для многих война — инструмент. Но для тех, кому предстоит воевать и кому воевать, то есть прежде всего крестьянству, в частности в России, для них, конечно, война — ужас. И они с самого начала понимают, чем это закончится.
И я рад, что в «Июне» об этом сказано. Правда, говорит там об этом очень косвенный персонаж — вот этот Леня, который как раз не главный. Некоторые еще понимают. В первой части есть пара человек, которые знают, чем это может все закончиться. Но для остальных, для многих война — это разрешение невроза. Вот копится в обществе это электричество, копится этот невроз. И когда он разряжается, когда вот грянет, как кажется многим, очистительная буря — им почему-то кажется, что невроз разрешится. А он не разрешится. Он загонится вглубь гораздо радикальнее.
«Что вы можете поведать о своих музыкальных вкусах и предпочтениях? Для меня интерес и любовь к литературе неразрывно связаны с музыкой».
И тут же просят лекцию о Заболоцком. Заболоцкий — очень серьезный поэт, о нем надо говорить, подковавшись и подготовившись. Давайте в следующий раз попробуем.