И поэтому «Скифы» — это история о том, как на мир, предавший Христа, идет роковое возмездие с Востока, потому что с Востока приходит вот этот Восточный свет. Lux Orientalis — это свет Китая, Японии, в каком-то смысле Кореи и так далее. Но это, как я пытаюсь доказать, одно из главных заблуждений XX века — что варварство несет миру какую-то свежесть, какую-то новизну. На самом деле, как замечательно сказал священник и богослов Петр Мещеринов: «Христианство, с чьей-то точки зрения, может быть, и умирает, но варварство-то уже мертво». И это, понимаете, попытка найти свежесть в простоте, в первозданности варварства, даже в глупости. Нет, это попытка обреченная.
И поэтому блоковский культ скифства, евразийства дорого России стоил. И идеи евразийства выражаются у Блока… Он же очень честный поэт, и его сама материя, ткань стиха, сама лирика никогда не врет. Поэтому «Скифы» получились таким плохим стихотворением, больше всего похожим действительно на «Собачий пир» Барбье — странная такая интонация, синтез умиления и угрозы, и все время вот это:
А если нет — нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века — нас будет проклинать
Больное позднее потомство!
Пекуровская в очень, по-моему, хорошей книге о Бродском «Непредсказуемый Бродский»… Кстати, если вы меня слышите сейчас, Ася, я приветствую вас горячо. И очень этой книгой я восхищаюсь. В отличие от многих предыдущих, она у меня не вызывает никаких возражений.
Так вот, я в этой книге обратил внимание на цитату из мемуаров Кундеры, как Кундера в шестьдесят восьмом году едет по Чехословакии родной, его регулярно останавливают советские проверяющие майоры и все время говорят: «Чего вы, чехи, бежите-то от нас? Да мы же вас любим! Мы любим вас!» Вот это постоянные разговоры о том, как мы любим Грузию, как мы любим Украину: «Да мы вас любим! Мы просто хотим, чтобы вы жили так, как мы, чтобы вы жили рядом с нами — и мы вас тогда будем душить в объятиях. Мы-то любим настоящую Украину». Ну, это как Достоевский, помните: «Знаете ли вы там у себя, в Европе, как мы любим Европу? Настоящий дух Европы, а вот не ту пошлость, которой вы сейчас стали». «Мы любим, поэтому вы и должны жить, как мы». Это очень характерная такая любовь. Харви Вайнштейн тоже очень любил актрис, которым давал шанс.
Вот скифство — оно именно замешано (ну, во всяком случае у Блока) на этой странной такой любви:
Придите в мирные объятья!
Товарищи! Мы станем — братья!
Да с чего бы эти мирные объятья? Мы уже знаем, как выглядят ваши мирные объятья:
Ломать коням тяжелые крестцы
И усмирять рабынь строптивых…
Зачем ломать коням спины? Что, они лучше сказать будут, что ли, от этого? Спасибо, видели. Неинтересно.
Ну вот. А в следующих двадцати с лишним минутах мы поговорим о Владимире Маканине, который, к сожалению, от нас ушел, и масштаб которого, как всегда бывает в таких случаях, только теперь нам стал по-настоящему ясен.
Вот тут у меня спрашивают, почему он умер в Ростовской области. Я ничего не знаю о его последних годах, к сожалению. После «Двух сестер и Кандинского», небольшого романа, который прошел почти незамеченным, по-моему, он уже ничего не печатал. Его последним таким ярким художественным высказыванием был десятилетней давности «Асан». А где он жил, я не знаю. Он жил, по-моему, в Германии какое-то время, лечился. Потом жил здесь. Бывал на родине, в Орске.
Но для меня вообще его отсутствие в литературном и таком человеческом пейзаже последнего времени было очень знаковым, потому что иногда то, что писатель не хочет больше про нас говорить и думать — это не только знак его иссякания, а это еще и некоторой бойкот, который он объявляет миру в новом его состоянии. И я могу понять человека, который в безвременье находил воздух, а в нынешнем пространстве им дышать уже не смог.
Ну, вернемся через три минуты.
РЕКЛАМА
Ну, поговорим о Владимире Маканине, как и собирались, потому что Маканин был одним из главных писателей семидесятых и восьмидесятых годов; и в девяностые сохранял свой уровень, хотя с читателем своим несколько разошелся — скажем, абсурд Маканина стал трагичнее и радикальнее, чем сознание его читателя. В каком-то смысле он предсказал, может быть, нынешние проблемы читателя современного.
Я намеренно не хочу касаться «Асана» — романа, который оказался в его биографии самым скандальным, потому что он вызвал очень острую полемику. Люди, участвовавшие реально в Чеченской войне, не могли Маканину простить, что он, никогда там не бывая, влез об этом писать, и там у него масса фактических неточностей. Я бы, безусловно, занял здесь сторону Маканина, потому что Маканин вообще никогда не был реалистом, Маканин писал притчи. И требовать концептуальной достоверности от книги о войне, написанной символистом, наверное, не очень достоверно, даже если ты сам на этой войне был.