Я думаю, что и Юрков, Царствие ему небесное, — Игорь Юрков, предмет моих литературоведческих занятий и мною когда-то опубликованный по рукописям, найденным Хрыкиным, — он, я думаю, конечно, тридцать седьмого года бы не пережил, потому что он принадлежал, хотя он был и русскоязычным автором, входил в Ассоциацию рабочих писателей Киева, он, конечно, был в числе этих авангардистов, и ему ничего хорошего в тогдашнем Киеве не светило, и в Чернигове тем более. Чудом уцелел Николай Ушаков, хотя ходил все время под смертью. Так что, да, я знаком с работами этих людей и оцениваю их чрезвычайно высоко. Но, как вы понимаете, это надо читать в оригиналах, потому что вот это люди, которые с мелодикой речи работали совершенно иначе. Поэты там были гениальные.
«Композитор Мартынов в одной из своих книг говорит: «Чудесная сила «метаисторического» Нового Откровения преобразила языческий «обожествленный» космос «неведомого Бога» в Церковь, «космос обожженный». Но одновременно Откровение было «явлением Метаструктуры», «Бог вочеловечился, чтобы человек обожился», и целью человека является «спасение», то есть выход в иное».
Ну, слушайте, я не понимаю такой сложной лексики и таких нестрогих выводов. Это все равно что Бердяева читать. Я понимаю, что Мартынов человек очень умный, но я предпочитаю более простые и строгие формулировки. А преодолеть «биороботозависимость», как вы собственно и пишете, можно и другими способами — прежде всего интенсивным самоанализом, интенсивным творчеством.
Вот тут, кстати, в одном из писем высказана замечательная мысль, что человечество — это такой муравейник, человейник. Мы об этом часто говорили. И вот эти нейронные сети, которые связывают людей и которые каждый волен усложнять и порождать, — это и есть главная цель проекта «Человечество». Это, конечно, красивая идея, но становится непонятной его цель.
Мне все-таки кажется, что проект «Человечество» запущен для того, чтобы Богу помогать в реализации его планов. А вот что человечество делает эффективнее всего, я пока не понял. С одной стороны, меня выручает концепция Бога-читателя, то есть мы пишем для него, снимаем для него, разыгрываем для него какие-то сцены в собственной жизни. Отсюда моя любимая мысль: жить надо так, чтобы Господу было не скучно смотреть. Но я думаю, что к этому не сводится. Я думаю, что человечество осуществляет некий Божий план.
И вот осталось понять, что у человечества получается лучше всего, эффективнее всего. Ссоры, скандалы, войны? Нет, не думаю. Это побочный результат. Литература? Может быть. Но какова тогда цель литературы? Просто почитать, что ли? Нет, не думаю. Расчистить какие-то завалы, цивилизовать планету, глобализовать ее, устроить такое новое мироустройство? Может быть. Вот по Веллеру, задача человечества — это создать новую Вселенную. В общем, как только мы поймем, что мы делаем лучше всего, мы сразу поймем, зачем мы здесь.
«Вечное хождение или бегство — это всего лишь осознание объективной бессмысленности мира. Может быть, это следствие несовершенства человеческого ума? Закончится ли это хождение торжественным обретением конечного смысла?»
Нет конечно. Если оно закончится обретением смысла, зачем тогда и ходить? Просто это такое торжество адогматизма, отказ от любого догматического мышления. Об этом есть замечательная как раз гипотеза Шестова, что главная цель человечества — это уходить от любой догмы, создавать и разрушать. Ну, тоже это как самоцельный процесс не очень понятно. Еще раз говорю: как только мы поймем, что человечество делает лучше всего, мы поймем, зачем оно. Нельзя же думать, что оно лучше всего ест или лучше всего размножается.
«Прочитал «Июнь». Правильно ли я понял, что семья из Франции — это аналог семьи Марины Цветаевой? Получается, что Марину Цветаеву как женщину вы не жалуете».
Нет, это же… Послушайте, эта глава написана от лица Гордона. Как же это я не жалую? Это его взгляд. Понимаете, это его глазами мы смотрим на эту женщину. Точно так же, как глазами Миши мы смотрим на Павла Когана, на Бориса Слуцкого. Это глаза не любящие, это глаза человека, порожденного во многом больной эпохой, поэтому там объективировать как-то, распространять на автора эти взгляды совершенно невозможно. Мне как раз и кажется, что настоящая трагедия Цветаевой в том, что большинству людей она представлялась вот такой, как Гордону. Они гениальности не видели, а видели истерию и самомнение.