Но результат эксперимента довольно четко предсказал Булгаков. Я говорил уже много раз о том, что «Собачье сердце» — это продолжение «Двенадцати» или, условно говоря, это «Остров доктора Моро», который разворачивается в декорациях «Двенадцати». Почему-то никто до сих пор не обращал внимания на то, что стартовая декорация «Собачьего сердца» — это финальная декорация «Двенадцати», когда:
Стоит буржуй, как пес голодный,
Стоит безмолвный, как вопрос.
И старый мир, как пес безродный,
Стоит за ним, поджавши хвост.
Вот пошел буржуй и сделал из пса человека, предпринял попытку создать нового человека — и ничегошеньки не получилось! «Кому велено чирикать — не мурлыкайте». Я не согласен, конечно, с булгаковской концепцией, согласно которой Шариков… Шарик очень милый в качестве пса, стал ужасен в качестве человека, и надо превратить его в пса обратно. Проблема в том, что эта задача не решается пересадкой яичников и гипофиза. Эта задача не решается профессором Преображенским и доктором Борменталем. Пересадить они могут, а воспитывать — нет.
И вот проблема заключается в том, как этого нового человека, созданного Октябрем, как его воспитывать. Проблема воспитания, которая острее всего стояла в русских двадцатых годах. В результате Русская революция породила огромное количество шариковых. Часть из них эволюционировала, бесспорно. Из некоторых шариковых получились все-таки люди нового типа. В конце концов, эти новые люди как раз и выиграли войну. И эти новые люди как раз устраивали оттепель. Это было поколение комиссарских детей, которые попытались и во многих отношениях смогли построить новую Россию.
Трагедия заключается в ином: реакция, которая в России началась и которая полным ходом развернулась уже в двадцать девятом году, она с коммунистическим экспериментом покончила. По большому счету, мы можем говорить о коммунистическом эксперименте, о Красном проекте только до двадцать девятого года, потому что в двадцать девятом году как раз все попытки реформирования и новаций закончились — начался триумф консерватизма, который точнее всего почувствовал Пастернак.
И вот тогда в русской литературе начинается волна самооправданий, начинается попытка спастись пушкинским примером: «А как же вот Пушкин? Он же тоже сотрудничал с Николаем, у него не было другого выхода». Ради этого Тынянов начинает писать роман «Пушкин». Ради этого Пастернак пишет «Стансы», адресуясь к Пушкину:
И те же выписки из книг,
И тех же дел сопоставленье.
То есть проводит совершенно прямые аналогии с Пушкиным, пишущим «Историю Петра». Начинает возникать соблазн конформизма. Говорят: «Да ладно. А может быть, ну их, эти безумные проекты? Давайте попробуем жить нормальной жизнью». Художники первыми воспели реакцию — и в этом был их величайший промах. И кстати говоря, очень точно Пастернак написал: «Так это не второе рождение, так это смерть», — написал он в «Охранной грамоте», как всегда, очень точно угадав. Ему казалось сначала, что это вправляют вывихи, а это на самом деле ломали руки.
Кстати, тут хороший вопрос: «Правда ли, что Ленин любил Вагнера?»
Любил, конечно. Это и в Горках рассказывали всегда. Конечно, считалось, что Ленин любит Шопена и Бетховена, но Вагнера он очень любил. А почему же ему было не любить Вагнера? Музыка Вагнера — это как раз музыка бурного грандиозного революционного переустройства мира.
Вот тут, кстати, хороший вопрос: «Все истинные народные герои — те, про кого нам в детсаду рассказывали: Ленин, Штирлиц, Заяц, Волк и Чапаев».
Да, вы совершенно правы. Но это не потому, что нам рассказывали в детском саду, а потому что у нас — как бы вам сказать? — у нас в это время как раз вышел на поверхность национальный характер, национальная матрица. А вот эта матрица и сводится к обожествлению такого типа народного героя.
Вот хороший вопрос, пришедший сразу: «А что ты думаешь о текстах комсомольцев шестидесятых и семидесятых, которые сейчас извлекают из капсул? По-моему, пошловато и тупо, независимо от контекста эпохи».
Саша, ну вы же понимаете, что это писали не сами комсомольцы, а это писали комсомольские работники нарочно, чтобы это потом извлекать. Это было мероприятие, а никак не великий почин, не народная самоорганизация, поэтому там, конечно, написаны глупости о том, что «вы там сейчас, наверное, Марс бороздите».
Они все почему-то думали в шестидесятые, в семидесятые годы, а особенно в шестидесятые, что возможно возвращение к нормальному проекту, что возможно очистить его от сталинских наслоений. Но он был мертв к этому времени — вот в чем вся проблема. И если бы, может быть, в двадцатые годы все пошло несколько иначе, там были развилки. Но после двадцать девятого, и особенно после шестьдесят второго (ну, я имею в виду Новочеркасск), после этого уже бессмысленно было что-либо возрождать. Проект народовластия был погребен — во многом, кстати говоря, не только Сталиным, но и Хрущевым. А Брежнев уже просто вколотил в него крест. Поэтому, конечно, все эти капсулы фиксируют скуку и безнадежность.