Простите, что я перевожу стрелки на себя, на свои истории, но ничего не поделаешь, ведь нам в опыте дано только это. Я помню, когда я писал в молодости новеллизацию эротического фильма, то мне там сказали: «Все-таки у вас героиня переживает страсть, как подросток». Я говорю: «Ну простите, другого опыта у меня нет, — как мальчик-подросток, — другого опыта у меня нет». Ну вот.
И поэтому такое отношение к Окуджаве раздраженное. Иногда я встречаю странно раздраженные отзывы о Твардовском. Недавняя дискуссия об Аронзоне в Сети вызвала какие-то совершенно личные и кипящие упреки в адрес Бродского (тоже довольно редкое явление, потому что обычно Бродским побивают всех, а тут Бродского побили Аронзоном). Это довольно частая вещь, когда личное отношение пытаются выдать за тенденцию.
А личное отношение продиктовано тем, что Окуджава действительно очень четко отделяет агнцев от козлищ: либо вы его слышите и воспринимаете, либо он вас будоражит, доводит до состояния такого активного горячего неприятия и желания его списать. А так — ну что? Слушайте, Окуджава — один из самых живых и влиятельных поэтов XX века. Его линия, его влияние в поэзии настолько сейчас велики, что практически невозможно найти тексты, написанные в лирической традиции, которые были бы свободны от скрытых цитат из Окуджавы, от влияния окуджавской интонации, окуджавского метода, когда, помните, по характеристике Самойлова, «слово Окуджавы не точно, а точно его состояние». Вот это «размытое мерцающее слово», по определению Богомолова.
Мы будем сейчас как раз проводить, в следующую субботу, большой творческий вечер такой разных людей, поющих и читающих Окуджаву, очередной вечер «Заезжий музыкант» в зале Чайковского. И в очередной раз я буду его вести. Спасибо Ольге Окуджаве, которая при всех наших разногласиях меня туда позвала. Вообще Ольга Окуджава — она такая правильная вдова, как мне кажется. Она, конечно, очень многого не делает, но многое и делает. И она относится к памяти мужа очень субъективно, пристрастно и горячо. Это хорошо. Это признак любви, как мне кажется. Хотя я знаю, что многие со мной не согласятся. Всегда идеальной вдовой считалась Надежда Мандельштам, но тоже вот женщина крайне пристрастная.
Значит, я там буду. Приходите, если попадете. И в очередной раз вы увидите, что там яблоку негде упасть. Окуджава — очень востребованная фигура в контексте нынешней эпохи, и востребованная не только в своей лирической ипостаси, но и в драматургической. Я абсолютно убежден, что если бы сегодня поставить «Глоток свободы» — пьесу, блистательно поставленную когда-то Корогодским, первую поставленную пьесу Окуджавы… Там гениально выписан Николай I (он опирался, конечно, на архивные сцены допроса декабристов). И я думаю, что повесть даже слабее, чем эта пьеса. Вот если бы ее сегодня поставить (она доступна, в общем), ох, это было бы, конечно, яркое театральное зрелище!
Так что Окуджава очень актуален. А кто пытается его объявить «бабушкиным сундуком» — ну, тот просто не любит человечность в разных ее проявлениях. Человечность не любят очень многие, она многим кажется и слабой, и сентиментальной, и смешной. Но, кроме нее, ничего интересного нет. А все эти любители бурного варварства, жестокой пассионарности и вообще всякого рода душевной безграмотности — эти люди просто чувствуют свою обреченность историческую, которую последние 18 лет нашей истории, по-моему, просто вытащили на поверхность.
«Мне вспомнилось ваше рассуждение, что в варварстве и новой простоте, — о, прямо как все совпадает! — не стоит искать освежающую силу для культуры. А еще мне вспомнилось высказывание Киры Муратовой про Бергмана, что «ему не хватает варварства». Фильм Муратовой «Перемена участи» тоже о варварстве и цивилизации. В «Перемене участи» показана безумно бегающая лошадь, а человеку только и остается, что совершить самоубийство. А в «Астеническом синдроме» люди так начитались Толстого и стали «добрыми и умными», что сооружают утильцех для собак. Справедливо ли такое неверие в человечество и прогресс со стороны Муратовой?»
Ну, знаете, такая грубая и простая интерпретация Муратовой, по-моему, абсолютно поперек всего его творчества, которое в общем можно назвать достаточно амбивалентным и достаточно утонченным. А вы вот так ляпаете сразу, да еще на основании его высказывания, думаю, под горячую руку, что Бергману не хватает варварства. Пожалуй, можно согласиться, что Бергману не хватает варварства, но только в плане чисто культурологическом — да, действительно. Но речь же не о том, что в варварстве находятся какие-то источники силы, добра и красоты. Речь о том, что герои Бергмана живут в слишком стерильном мире, во всяком случае Бергмана позднего. Хотя я не сказал бы, что «Фанни и Александр» или, допустим, «Сцены из супружеской жизни» слишком уж дистиллированные. Нет. Я думаю, что мир Бергмана по-прежнему довольно жесток.