Другое дело, что, понимаете, в наше время в школе был политклуб, который назывался «Прометей», и там происходили живые дискуссии. В конце восьмидесятых в школе в порядке развития демократии выбирали директора и оценивали детским голосованием учителей. Это не всегда хорошо. Но у Корчака ведь это тоже было, у него тоже была демократия. Крапивин совершенно правильно сказал, что Корчак осознанно очень часто шел на конфликт с детьми, потому что он дал им право быть свободными, он не навязывал им собственных взглядов. И поэтому, естественным образом, на пятнадцатом году, что ли, существования школы он столкнулся с бунтом и вынужден был уйти (потом вернулся). Ну, это естественная вещь, потому что если вы растите демократов, рано или поздно они потребуют переизбрать вас.
Я считаю, что демократия в школе должна начинаться вот с этого — тогда у вас школота не пойдет на улицы. Понимаете, в чем дело? Потому что если в школе будет навык и опыт демократического регулирования, если они смогут голосовать за учителей и иногда переизбрать директора, который что-то совершил не так, — вот это и есть на самом деле гарантия их душевного здоровья. Вот в чем дело.
А то, что сделала Кувычко — ну, это, конечно, просто такой способ прогнуться за счет детей. Конечно, это омерзительно. Я думаю, что это ни к какой карьерной вспышке, ни к какому карьерному скачку в ее жизни не приведет, а скорее — к большому позору (что мы уже и наблюдаем). Досадно другое — досадно, что эта женщина по своему роду занятий адвокат и что у нее настолько нет хотя бы элементарных юридических тормозов в понимании того, что она, простите, разжигает (да еще с помощью детей) самую нормальную рознь — рознь и поколенческую, и международную. Вот об этом следовало бы задуматься.
«Не раздражает ли вас наделение авторами какой-то определенной долей суперменства своих персонажей? Из того, что больше всего запомнилось — это аксеновский Лучников и отчасти Рыбаков в создании Саши Панкратова. Игорь».
Игорь, вы, как всегда, задаете очень точные вопросы. Жалко, что вы в Киеве живете — в том смысле, что не можем мы с вами потолковать в Москве. Ну, может быть, потолкуем в Киеве, когда я там буду выступать. Приходите, кстати, поговорим. Я очень люблю развиртуализовываться.
Вы правы совершенно, что корни поэтики Аксенова и корни мировоззрения Аксенова, конечно, находятся в тридцатых годах. И Саша Панкратов — это человек того же поколения, что родители Аксенова, и прежде всего — Евгения Гинзбург, его боготворимая мать, автор «Крутого маршрута». Да, некоторое суперменство было этим героям присуще. Ну, это не называется суперменством, это называется байронизмом. Вот сам Аксенов называл таких героев байронитами. Но обратите внимание (пардон за каламбур), что это очень ранимый байронит, что Лучников как раз терпит полное оглушительное поражение — не в последнюю очередь по причине своего суперменства. Понимаете? Потому что суперменство Лучникова — это отчаянная попытка возродить русский байронический тип, а в XX веке (о чем ему уже говорят все его однокурсники) это приводит к появлению совсем другого типа — становишься таким «мобил-дробилом». Я боюсь, что Лучников именно в силу своего суперменства, в силу попытки соединить два народа, сцементировать их собой, он обречен с самого начала.
Вот насчет Рыбакова, насчет Саши Панкратова — тут все сложнее. Дело в том, что Саша Панкратов — это принципиально новый советский тип. Это те граждане нового государства, которых это государство породило. И потом сталинская реакция начинает его убивать. Понимаете, ведь это роман не про Сашу Панкратова в строгом смысле. Я недавно перечитывал «Дети Арбата» — умная глубокая книга, которая не была по-настоящему прочитана в восемьдесят седьмом году. Вот тридцать лет прошло, а мы все еще ее не прочитали. Это же книга не про Панкратова, это книга про Юрока. Это книга про то, как Юрок вытесняет Панкратова, про то, как люди нового мира, задуманные для жизни в этом новом мире, вытесняются из него приспособленцами и подонками, потому что революция антропологическая, которая была анонсирована и задумана, она не осуществилась.
Такие люди, как Саша Панкратов и, не в последнюю очередь, как Варя… Там же есть вот этот неотразимо привлекательный, чудесный женский образ вот этой рано повзрослевшей девушки тридцатых годов, которые были в чем-то и умнее своих мальчиков. Это же, понимаете, такие девушки, как Елена Ржевская в частности, жена Павла Когана, как Люся Боннэр, жена Севы Багрицкого. Это девочки, понимавшие гораздо больше, чем мальчики, в силу своего такого наивного байронизма советского. Но этих людей вытесняет и губит сначала (это очень точно показано у Рыбакова) система репрессий, а потом — мировая война. Саша и Варя гибнут на войне — вот в чем проблема.