«Голосую за лекцию о Волошине».
Хорошо. Если хотите, мне совершенно… Кстати, за Волошина уже три предложения пришло, и это как-то не случайно.
«Думаю почти так же быстро, как и вы, но говорить без пауз не получается. Как вы этому научились?»
Знаете, никогда не учился. И я не могу сказать, что я говорю без пауз. У меня пауз, к сожалению, довольно много. И случаются всякие эканья и меканья. Я просто иногда не сразу знаю, что ответить на вопрос. А я стараюсь… Хотя я честно вам скажу, что я просматриваю письма перед программой, но, во-первых, большая часть приходит во время программы, а во-вторых, ну простите вы меня, действительно иногда не сразу сообразишь. Вопросы требуют мобилизации памяти. А потом, конечно, чем больше я пользуюсь айфоном, тем эта память слабее, потому что можно всегда заглянуть и узнать, и нет необходимости в оперативной памяти держать слишком много чисел и фактов. На что остается абсолютная память — так это на стихи. Я и рад бы очень многое забыть, но продолжаю страшное их количество помнить.
«Какая сила сделает Россию прекрасной, изменит вектор с негативного на позитивный? Сеть предлагает следующие носители позитива: интеллектуальная элита, волшебная палочка, Иисус посетит Россию и все наладит».
Понимаете, дорогой слушатель из Питера (имя ваше явно совершенно вымышленное), тут ведь, во-первых, как правильно сказал Лев Александрович Аннинский, «Россия всегда спасается дуриком и чудом». Мы не знаем, какое это будет чудо. Но я могу вам сказать свой, так сказать, прожект, свою версию.
Дело в том, что в пирамиде Маслоу самооценка стоит даже выше, чем сытость. Людям нравится быть хорошими. Вот на этом держится мир. Им иногда очень недолго, на коротких дистанциях больше нравится быть плохими, потому что это такое оргиастическое упоение злом, такая оргия своего рода. На коротких дистанциях зло всегда очень эффективно, но на длинных — нет. Человеку не долго нравится быть плохим, потому что дети, потому что Господь его так устроил, потому что в него вложен нравственный императив, потому что прилетают ответки. Ну, человек вообще не рассчитан на долгое деланье зла, ему рано или поздно (скорее рано) надоедает. И поэтому…
Вот тут, кстати, Глеб Павловский недавно задался очень интересным вопросом. Он говорит, что нынешний режим — условно говоря, путинский — он едет совсем не на том топливе, на котором ехал Советский Союз; но на каком — сказать трудно. Я могу догадаться, на каком, как мне представляется. Хотя я не так умен, как Глеб Олегович, но у меня есть догадки.
Мне представляется, что вот это топливо — это поощрение в людях всего худшего. Это на какое-то время, пусть короткое, дает им эту возможность. Я не думаю, что лично Путин вот устроил все худшее в России, но он ненавязчиво, осторожно разрешил людям быть плохими. И на радостях травли, на радостях экспансии, на радостях шовинизма очень многие едут. Но это топливо недолгое, понимаете, поэтому, в отличие от нефти, этот ресурс довольно исчерпаемый. И людям начинает хотеться быть хорошими, понимаете, ну начинает хотеться быть добрее, быть как-то творчески активнее, быть терпимее.
Кстати говоря, история с уренгойским мальчиком показала, что люди уже не так охотно травят этого мальчика, что люди вступаются за него. Другое дело, что обсуждать теоретические вопросы о виновности или невиновности солдат они готовы, но они не готовы все время добиваться, чтобы кого-то публично расстреляли за неправильную скорбь или за неправильные предположения. Вот это, на мой взгляд, очень знаковая вещь, очень важная.
«Как вам кажется, можно ли говорить о возникновении высокого искусства, которое родится из попсы?»
Вопрос долгий, я на него продолжу отвечать во второй четверти эфира. Но то, что это родится — безусловно. Скажу вам больше: трэш, попса, pulp fiction — это та среда, из которой почти всегда родятся высокие социальные обобщения, используя, разумеется, этот слой как гумус, как плодородную почву. Так получилось с романами Достоевского, которые выросли не только из прозы Диккенса, но и из откровенно трэшевого детектива и, даже больше того, из газетных расследований. Так получилось с романами Сименона. Так получилось с «Pulp Fiction» Тарантино.