Тут, понимаете, случилась интересная вещь. XX век действительно абсолютно смешал массы, он сделал их в некотором смысле более монолитными, потому что он в каком-то смысле уничтожил сословия. Вот Надя Савченко, с которой у меня была в свое время довольно содержательная беседа в Киеве (я не очень знаю ее нынешние взгляды, но тогдашние были любопытны), она сказала, что в некоторых обществах, в некоторые времена война была делом только военных, а остальное население не отвечало за военные преступления; но XX век сделал войну тотальной, идет народ на народ, и это война на уничтожение. Во всяком случае, так было в сорок первом году, даже в тридцать девятом уже было так. В четырнадцатом, может быть, еще нет, но в сорок первом это война на уничтожение.
Фашизм — это то явление, которое по своей исключительной тотальности исключает чью-либо безответственность, чье-либо освобождение от ответственности, поэтому все немцы отвечают, кроме тех немцев, которые выражали протест, отвечают за действия Гитлера. Все, кто одобрял, все, кто соглашался, все, кто не выходил на демонстрации, по определению ответственны. То есть действительно сейчас век тотальностей, потому что если раньше война была делом власти и армии, то если вы выбираете эту власть, если вы живете не в монархии, вы, конечно, разделяете ответственность за свой выбор. Если монархия, то дело наследственное, понятно — там народ может не отвечать за действия короля и даже по-своему возмущаться. Но когда власть избрана большинством, то по крайней мере это большинство в ответе. Все, кто не протестовал, все, кто терпел, отвечают. Поэтому санкции касаются, кстати говоря, всех. И это же касается и всех, кто желает получить визы в США, например, и сталкивается с трудностями при этом, или работу в США (что тоже очень затруднилось).
Вот мне тут пишут:
«А вот нет ли коллаборационизма в моем разговоре с Мединским?»
Во-первых, Мединский не захватчик. Во-вторых, в моем разговоре с Мединским, если вы внимательно его послушаете или прочтете стенограмму, все сказано. Понимаете, сказано обо всех несогласиях, обо всех принципиальных расхождениях. И это, безусловно, сделано в вежливой форме, потому что я не сторонник стилистики рэп-баттлов в публичных дискуссиях. Но ни о каком коллаборационизме здесь не может быть и речи, потому что это не сотрудничество, это разговор. И все-таки остерегитесь пока еще российскую власть записывать в захватчики. Как метафора, скажем, в романе «ЖД» это может действовать, но в реальности это далеко не так.
«Вопросы о поэзии. В программе о Бальмонте сообщили удивительное: гениальный поэт отказался сотрудничать с кровавыми большевиками и умер в нищете».
Ну, как он отказался сотрудничать с большевиками? Он эмигрировал. Насчет того, что умер в нищете, тоже не совсем верно. Он умер в лечебнице для душевнобольных, у него была белая горячка. Вся эмиграция… Ну, во всяком случае острый алкогольный психоз с периодами просветления, когда он себя сознавал, но писать уже, конечно, не мог. Вся эмиграция скидывалась на Бальмонта. И помните знаменитый тезис Марины Цветаевой: «Господа, Бальмонту необходимо помочь». Все помогали. Но насчет сотрудничества с большевиками — ему собственно никто и не навязывал этого сотрудничества. Бальмонт бежал довольно быстро, довольно рано.
«Огорчает тот факт, что подавляющее большинство поэтов — колеблющиеся вместе с линией партии коллаборационисты, типа Михалкова-Евтушенко».
Евтушенко не был коллаборационистом. Он как раз, наоборот, довольно часто имел с этой властью неприятности. Может быть, он и не хотел этого, но голос, язык, муза уводили его от благополучных тем. И проблем у него была масса. Вспомните стихотворение «Памяти Есенина»:
Когда румяный комсомольский вождь
На нас, поэтов, кулаком грохочет
и хочет наши души мять, как воск,
и вылепить свое подобье хочет…
Павлов не простил ему этой формулы. Хотя и у Павлова, говорил Евтушенко, были добрые стороны, но по большому счету, конечно, Евтушенко с ним рассорился кардинально.
«Волгин заявил, что поэзия Бальмонта…»
Да, я возвращаюсь к проблеме, видите, насчет коллаборационизма. Нигде в мире не было такого духовного сопротивления со стороны литературы, как в России — наверное, потому, что действие равно противодействию. И нигде в мире, кроме каких-то уж совсем азиатских и африканских диктатур, так литературу не давили и не травили. Ну, в Камбодже, может быть, где тотально ее уничтожали. Там что случилось, в Кампучии? Что там случилось, в русской литературе? Она, наоборот, изо всех сил выражала свой социальный протест, и выражала его, надо вам сказать, довольно успешно. И не было случая нигде в Европе, чтобы подпольная культура, самиздатская, тамиздатская (ну, разнообразно протестная) проявляла такие выдающиеся качества, такую сплоченность, такую даже организованность. «Эрика» берет четыре копии». Понимаете, самиздат — это огромная культура, не имеющая себе аналога.