Это влияние в одну сторону. Говорить о том, что Достоевский влиял на Тургенева, совершенно невозможно, потому что, как мне кажется, Тургенев был невосприимчив к такой литературе. Тургенев — слишком тонкое явление. Он никогда, в отличие от Достоевского со всей его хваленой полифонией, он никогда не ведет читателя за руку, не толкает в спину к нужному выводу. Читая Достоевского, мы все время слышим его голос; читая Тургенева, мы слышим множество разных голосов и не всегда можем опознать среди них авторский — что и приводит к такой амбивалентности толкований.
Например, Писарев, достаточно зоркий критик, совершенно не понял «Дыма». А что там, казалось бы, понимать? Но это сейчас. А тогда эта амбивалентность авторского мнения казалась чуть ли не трусостью. «Какая трудная вещь «Отцы и дети»!» Вот мне пишут: «Слушал беседу Толстого и Парамонова о Тургеневе на «Свободе». Есть о чем поговорить, интересная беседа. И главное, что Толстой и Парамонов действительно правильно подходят к анализу Тургенева.
У Тургенева надо очень осторожно, очень точно отслеживать нюансы авторской интонации. Потому что ведь «Отцы и дети» — роман вовсе не про конфликт поколений (ну, если угодно, косвенно про него), а главная-то тема романа в том, что эти трещины между поколениями, которые в России возникают априорно, они должны быть замазываемы гуманизмом, нежностью, пониманием, эмпатией (любимое слово), состраданием, ну, как делает Николай Петрович… Кто главный бенефициар романа? Кто главный благополучатель романа? Николай Петрович Кирсанов, конечно. Ни Павел Петрович, ни Аркадий, ни Базаров не получили желаемого, а вот он получил, все досталось ему — и Фенечка, и Митенька. И невзирая на полную дезорганизацию, работает у него все домашнее хозяйство. Трещины в поколениях надо замазывать любовью. И Тургенев очень ненавязчиво, аккуратно, я бы сказал, нежно подводит читателя к этому выводу.
А вообще Тургенев — совершенно гениальный писатель. И у меня есть в этом смысле один только единомышленник — замечательный такой американский мой приятель Мэтью, который, вообще-то говоря, является религиоведом, таким страстным католиком, а вовсе не филологом. Но сближает нас то, что из всей русской прозы мы больше всего… самым умным мы считаем Тургенева. И вот, собственно говоря, только с ним я могу на эту тему поговорить, потому что для большинства американцев, как и для большинства сегодняшних русских, в первую очередь Достоевский наиболее доступный, во вторую — Толстой; они заслоняют всех остальных, даже Чехова. Поэтому… В общем, Тургенев, по-моему, выше Достоевского на несколько голов.
«Посмотрел недавний выпуск программы «Колба времени» с вашим участием. Что касается литературы о спорте. Читали ли вы такие книги, как «Повесть о футболе» Старостина или «Записки вратаря» Яшина? Можно ли мини-лекцию о мемуарной спортивной литературе?»
Знаете, я спортивных мемуаров читал очень мало. Я держал в руках книгу Яшина, ну, потому что я его очень люблю просто как личность. Ну и потом, он был гений. Это очевидно даже мне с моей абсолютной удаленностью от спорта. Но я не читал Старостина. И спортивных мемуаров я почти не читал никаких, кроме мемуарного очерка Родниной и Зайцева, который, наверное, за них делали журналисты все-таки, и «Сюжета с немыслимым прогнозом» Арканова и Зерчанинова о матче Карпова с Каспаровым, ну, потому что мне это было интересно (и я разыгрывал, конечно, эти все комбинации), кроме того, я дружил с Аркановым. Поэтому я не возьмусь об этом говорить.
А вот о спортивной прозе — ну, скажем, «Ход белой королевы» Кассиля или «Вратарь республики» его же, или «Шахматист» Горина… Зорина, простите (Леониду Генриховичу мой привет и любовь; «Гроссмейстер» — была у него такая киноповесть) — ну, наверное, можно было бы. У меня всегда была мечта написать об одном футбольном матче роман со всем драматизмом. Но, слава богу, я от этого воздержался. Я совсем не болельщик. Просто меня привлекает возможность погружения в принципиально новый материал — такой роман немножко в духе Хейли. Но я думаю, что такие образцы уже есть. Об этом как-нибудь поговорим, наверное, если получится.