И давайте вспомним из Максовских классических совершенно стихов. Кто вот не подпишется под этими словами?
С Россией кончено… На последях
Ее мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,
Распродали на улице: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.
О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли огнь и язвы, и бичи,
Германцев с запада, Монгол с востока,
Отдай нас в рабство вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!
Но он остался неискупленным в каком-то смысле. И конечно, он, как бы мы к нему ни относились…
Верный страж и ревностный блюститель
Матушки Владимирской, — тебе —
Два ключа: златой в Ее обитель,
Ржавый — к нашей горестной судьбе.
Ну что, это не великие стихи, что ли, «Владимирская Богоматерь»? Да это абсолютно гениальная вещь!
Кстати, надо сказать, что и дневниковая его проза тоже, в общем, очень мощная. И все, что он там написал — это замечательно, конечно. Я уж не говорю о том, что в поэме «Россия» содержится самый точный диагноз: вот это историческое хождение по кругу именно потому, что Россия не может заглянуть в себя.
Отсюда — тяж советских обручей
И тугоплавкость колб самодержавья.
И нет истории темней, страшней,
Безумней, чем история России.
К сожалению, пока это пророчество, как это ни ужасно, сбывается. Что мне кажется еще очень важным? Может быть, действительно…
«Кто писал за Черубину де Габриак?»
Никто не писал, Настя, за Черубину далее Габриак. За нее писала только Черубина де Габриак — Елизавета Дмитриева-Васильева. Это отдельная тема. Если хотите, я когда-нибудь о ней расскажу. Но, кстати говоря, он умел создавать мифы. И этот миф тоже оказался гениально живуч. Есть люди, которым легче писать от чужого лица.
Максимилиан Александрович Волошин — гениальный памятник тому, как надо присоединять Крым к российской истории. Бог даст, чтобы когда-нибудь его опыт мифологии, культурологии и самопожертвования был нашей прозой и поэзией усвоен.
Услышимся через неделю. Пока!
01 декабря 2017 года
(Биография как автобиография)
Добрый вечер, доброй ночи, дорогие друзья. Я не стану скрывать, что сегодня выхожу в записи, потому что телом нахожусь в Риге вот как раз в это самое время, где мы вместе с Алексеем Венедиктовым проводим такой диспут не диспут, диалог не диалог к 100-летию Русской революции, третьей. Ну и соответственно, там же я немного рассказываю о революционных текстах Блока, в первую очередь о «Русском бреде» незаконченном, о «Двенадцати» и о «Скифах», ну, немножко, понятное дело, и о статье «Интеллигенция и революция», которая, впрочем, не кажется мне особенно показательной. Блок, как все истинные поэты, больше проговаривался в поэзии, нежели в прозе.
Но душою я с вами. Вопросы пришли. Очень много просьб как-то повторить или, по-нынешнему говоря, расшарить ту лекцию, которая вышла такой смазанной в Доме художника на Non/fictio№. Ну, она вышла смазанной такой, понимаете, не по моей вине. В принципе, все, что я хотел сказать, я в 40 минут уложил. Проблема в том, что Оливер Стоун, научившись, видимо, у своего любимого героя опаздывать, задержался на 40 минут и… Ну, барин, может себе позволить. Чего уж там? Приехал к туземцам, показывает им класс, продает свою книжку с их вождем.
Вообще мне представляется очень смешным, знаете, вот это низкопоклонство перед Западом. Мы все время говорим, что «Америка наш враг номер один», что «мы переходим на военные рельсы», а стоит американскому президенту упомянуть в Твиттере слово «Россия», как это в России становится новостью номер один. Не какие-то внутренние дела, не какие-то внешние победы, нет, нас упомянул американский президент — человек, на мой взгляд, не великого интеллектуального и морального уровня, прости меня господи. Я и про российскую власть говорю вещи довольно жесткие. Почему бы иногда не сказать и про американскую? И это становится каким-то поводом для счастья.