И вот с Собчак, мне кажется, происходит та же самая история. То есть логика роли, пусть спойлеровская, она постепенно ведет ее к тому, что она, как делла Ровере или Бубенцов, начинает говорить больше, чем от нее ждут. Вот это меня, так сказать, и пугает, и волнует.
«Что значат для российской литературы «Письма русского путешественника» Карамзина?»
Андрей, я не рискну давать оценку этой книге, потому что у меня к Карамзину отношение пристрастное, начиная со знаменитой первой фразы рассказа «Расстался я с вами, любимые, расстался!». Она всегда вызывала у меня недоверие своим таким экзальтированным сентиментализмом. Я не люблю Карамзина. Я высоко ценю его и заслуги его прекрасные, но, мне кажется, самый точный портрет Карамзина дан в бессмертном романе Мережковского «Четырнадцатое декабря», ну и в «Александре 1», уж если на то пошло. Знаете трилогию — «Павел I», «Александр I» и «Четырнадцатое декабря»? Вот в «Александре I» Карамзин немного такой китаец — с его, так сказать, рисовой диетой и с его зеленым чаем.
Карамзин имеет функцию в русской литературе такую стилистическую. «Письма русского путешественника» превратили русскую прозу в такой современный, что ли, ее вариант. И ни дневниковая проза Батюшкова, тоже очень современная, ни прозаические опыты самого Пушкина даже, пожалуй, не были бы без Карамзина возможны. Конечно, что говорить, он главный русский прозаик первой четверти XIX века. Он лучше Загоскина, лучше Лажечникова. У него вот то, что Тынянов отмечает в романе «Пушкин», «пленительно легкий стиль», вот легкий на фоне вот этих… как правильно говорил Вознесенский, «на фоне чугунной ладьи Державина». Он действительно плывет на своем корабле легко.
«Письма русского путешественника» никакой особенной фактологической и, тем более, боже упаси, философической ценности не имеют. Кстати, напоминаю, что «Философические письма» Чаадаева были писаны по-французски — до такой степени русская проза еще не имела тогда философского инструментария, нечем было этим написать. Любомудро, и то сейчас их читаешь — и дикая тяжеловесность. Конечно, Карамзин — не мыслитель. Карамзин — утонченный и прекрасный стилист, эмоциональный несколько гипертрофированно, и сентиментальный гипертрофированно. Ну, в книге последней Андрея Зорина как раз довольно много говорится о генезисе этого стиля. Для меня Карамзин все-таки в первую очередь создатель блестящей манеры. Назвать его мыслителем, даже историософом его назвать я бы не рискнул. Мне кажется, что он человек слишком правильный для того, чтобы глубоко заглядывать в бездны человеческой души.
Вот второй ваш вопрос: «Какие травелоги вам интересны, какие романы-путешествия? Есть ли тайный смысл у этих произведений?»
Ну, видите, всякий… Как правильно когда-то написала Ирина Лукьянова: «Всякое путешествие в Америку — это путешествие в пустыню, удаление в пустынь», — в том смысле, что нет вокруг других, таких вот, нет своих. Ты погружаешься в абсолютно чуждый мир. И даже живущие там твои соотечественники — они другие, они в известном смысле чужие. Поэтому это такой опыт глубокого погружения в себя, это такой христианский уход в пустыню, почти аскеза. Если путешествие-травелог оборачивается путешествием вглубь себя — вот тогда это интересно.
В принципе, я травелоги читать не люблю. Один из моих любимых современных мыслителей и филологов Александр Эткинд написал замечательный совершенно текст о русском травелоге, и там прекрасные примеры, глубокий анализ. Но для меня травелог — репортаж о путешествии — имеет смысл только тогда, когда автор на самом деле погружается в собственные воспоминания, в собственные комплексы. Ну, грубо говоря, традиция Стерна с его «Сентиментальным путешествием» мне, так сказать, воленс-ноленс ближе, чем традиция описания всякого рода заморских чудес.