Что меня удивило — это то, что он назвал Гамсуна, и причем «Пана». Потому что «Пан», по-моему, такая невыносимо сентиментальная длинная книга. Вообще «Пан», «Мистерии», «Виктория», насколько я помню, вообще весь ранний Гамсун — то, что хранилось в кладовых, в бабушкиных сундуках, и то, что я таким же образом прочел — это, мне кажется, ну совершенно никак. Но, видимо, в доме это хранилось, и это на него маленького оказало некое воздействие. Уж если что читать у раннего Гамсуна, то «Голод», а не все эти истории про лейтенанта Глана. «Пан», наверное, на детское сознание действует очень убедительно.
Из других книг практически ничего не было для меня шоком. Я благодаря ему прочел Диковского «Комендант Птичьего острова», понятия не имел об этой книге. Понимаете, мне показалось важным, что большинство книг, которые он называет, были им прочитаны если не в детском, то скорее именно в подростковом, в самом восприимчивом возрасте. Там то, что он читал, когда это было модно, европейскую литературу, которая начала здесь переиздаваться и издаваться в 57–60-м годах. Тогда многое из того, что в двадцатые годы издавалось, как-то вернулось к читателю — например, Перуц; и очень многое стало появляться новое — например, впервые Кафка.
И очень приятно, что он называет именно книги, вошедшие в первый однотомник Кафки. Странно как раз, что нет Перуца. Очень важно, что есть Мериме «Локис», любимая книга моего детства. Ужасно меня порадовало, что есть Лагин, что есть «Легенда об Уленшпигеле» — ну, все, что я любил. Келлермановский «Туннель», который был тогда абсолютно неизвестен, «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» Каверина, ну и «Два капитана», понятное дело. И «Кондуит и Швамбрания», и упомянутая уже американская литература того самого типа, О’Хара — «Дело Локвудов» и «Свидание в Самарре». Важно, что он назвал, кстати, «Тяжелый песок», Трифонова назвал, и назвал, естественно, Хемингуэя — то есть людей, которые формировали внутреннее сопротивление в шестидесятые-семидесятые годы.
Я уже не говорю о том, что именно по лекалам Хемингуэя сделан в огромной степени и «Пикник на обочине». Кстати говоря, Борис Натанович довольно откровенно проговорился, назвав в списке любимых книг «Иметь и не иметь». Ведь то же самое четырехчастное построение, причем первая часть от первого лица, — все это присутствует в огромной степени в «Пикнике», понимаете. И мне кажется, что это очень, так сказать, откровенная отсылка, которой большинство попросту не заметило.
«Как вы реагируете на присылаемые вам стихи?»
Если не нравится — никак не реагирую, сразу вам говорю. Потому что писать откровенное письмо, что «вот вы написали плохо» — это я делаю только в том случае, если автор ну уж очень как-то нагляден, нагл, требователен, обижается, пишет пять-шесть писем подряд. Тогда я ему откровенно говорю, в чем, на мой взгляд, он неправ.
«Театр Сац 1–2 декабря представляет премьеру балета «Аэлита», посвятив ее юбилею революции. В чем злободневность этого сюжета? Какими смыслами вы бы наделили героев?»
Видите, какая штука? Роман «Аэлита» имеет довольно долгую традицию критической рецепции. О нем довольно подробно писал в частности Тынянов, который сказал, что «полное есть ощущение, что перед нами фильма, действие которой вдруг прерывается, потому что, прорвав экран, к нам просовывается красноармеец Гусев». Все остальные персонажи двухмерные, а Гусев — живой, и от него пахнет табачищем, ружейной смазкой, он сразу же устанавливает свои правила. Ну конечно, пластически убедительнее и совершенней всего Гусев.
Что касается романа в целом, какие смыслы он несет — вот здесь я рискнул бы сказать, что это глубоко нэповский роман. Он, как и весь НЭП, остается поверхностно советским, и в нем даже есть попытка описать восстание на Марсе. Но внутри это глубоко нэповская книга, в которой есть все, что привлекает зарубежного и соответственно советского довольно низкопробного, даже фэзэушного читателя. Читателя неопытного. Это не недостатки его, ему негде было выучиться. Просто это ориентация вот на такую литературу, на нетребовательного читателя. Тут есть любовь, космическое путешествие, абсолютно жюльверновское, совершенно.
Ну капитан Гаттерас был вообще любимым героем Толстого, и он написал об этом замечательную совершенно новеллу про капитана Гаттераса и советских детей, таких юных путешественников и радистов, безумно увлеченных всеми этими играми в папанинцев и исследователей льда. Такой жюльверновский роман с любовной линией марсианской, с двумя влюбленными марсианками, Ихой и Аэлитой. Это нэповская книга, такая попытка освоения советской тематики с помощью самых трэшевых средств. Не могу сказать, что я люблю «Аэлиту».