А, вот прислал Саша. Спасибо. «Да, в армии служил, охранял воздушные рубежи. Кстати говоря, кризис среднего возраста — это период, как и половое созревание, три-четыре года, а потом личность качественно меняется. Это не угасание, а скорее, напротив, расцвет, уже не соответствующий потребностям».
Нет, я бы так не сказал. Это не расцвет. Это, понимаете, замена одних базовых ценностей на другие. И не то чтобы до 48 лет все время хотелось совокупиться, а после этого не хочется. Нет, наоборот, у многих седина в бороду, а бес в ребро. Просто, понимаете, какую вещь начинаешь понимать? Вот я рискну сказать о себе, на своем опыте.
У меня никогда не было кризиса среднего возраста, я не могу себе этого позволить, потому что я все время должен какой-то текст сдавать. Я себя нарочно загнал в такие жесткие рамки, что у меня очень много работы. И слава богу, потому что я без этого внешнего каркаса, может быть, распался бы давно. Ну, потому что писательское же ремесло не самое здоровое, поэтому надо зависеть от графика. Но у меня эволюция идет в одном направлении. Раньше меня действительно очень заботил масштаб сделанного мной. Сейчас я уже отчетливо понимаю, что если Христос, который так наглядно, так очевидно, так явно для всех воскрес, не сдвинул большинство людей в сторону христианства, а сдвинул немногих истинно верующих, то что может сделать обычный человек, не сын Божий, а, скажем так, внук Божий или чадо Божье, но метафорическое?
То есть не нужно слишком многого от себя желать, от себя требовать. Начинаешь ценить то немногое хорошее, что ты сделал для немногих людей. Вот ты облегчил двум-трем людям жизнь как-то — дал кому-то денег, кому-то сказал доброе слово, пристроил чью-то рукопись, написал о чьей-то рукописи хорошо — ну, вот эти вещи значимы. А каких-то масштабных преобразований, ну, их и быть не может. Человеческая природа меняется стадиально. Из-за изменений, как мы помним из «Капитанской дочки», самые надежные — нравственные. Ну и вообще как-то вот это начинаешь понимать. Начинаешь понимать, что важно — это чем ты облегчил жизнь соседа, а не то, чем ты изменил жизнь человечества. Тщеславия меньше становится. Ну, отчасти, наверное, потому, что оно уже не так голодно, оно чем-то удовлетворено, ты уже все-таки что-то сделал. Ну, какие-то есть ощущения более серьезные.
«Известно ли что-нибудь о взаимоотношениях Высоцкого и Стругацких? В «Сказке о Тройке» в самом начале есть прямая отсылка, когда Привалов рассказывает Амперяну о битве нечисти в Китежградской крепости. Песня ведь написана за два года до выхода первого издания «Тройки».
Ну послушайте, Равиль, там гораздо больше прямых отсылок к Высоцкому. Вспомните песню, которую сочиняет Виктор Банев: «Лечь бы на дно, как подводная лодка, чтоб не могли запеленговать». Стругацкие были любимыми авторами Высоцкого. И сами они его слушали с наслаждением. Они виделись и в Ленинграде, и в Москве. Были у них общие друзья. Например, у Аркадия Натановича, который ближе дружил с Тарковским, это был Андрей Тарковский. Да и вообще они знали Высоцкого. Они все общались в одних кругах. Они собирали его песни, они частенько их напевали, тем более что Борис Натанович на гитаре умел играть. Они вообще любили авторскую песню, но особенно любили, конечно, Высоцкого.
Тут вопрос об отношениях Высоцкого с Галичем: «Не было ли у Высоцкого профессиональной ревности?»
Понимаете, из всех бардов, которые более или менее дружили, я думаю, дальше всех были друг от друга Высоцкий с Галичем. Но вы, Лариса, не совсем правы, когда говорите, что со стороны Высоцкого это была профессиональная ревность. Конечно, он понимал, что Галич как поэт гораздо выше. Я вообще, знаете, с годами стал считать Галича все-таки равным Окуджаве. Я всегда думал, что Окуджава — гений, а Галич — талант. Нет, они оба были гении — при том, что у Окуджавы был чистый, богоданный дар, а Галич до своей гениальности скорее доработался, но при этом он был, конечно, человек феноменально одаренный.
Как здесь сказать? Видите ли, вот очень точно сказал Михаил Успенский, которого я часто цитирую, потому что он литературу понимал физиологически. Он сказал: «Советская власть жестоко ошиблась. Она принимала всю жизнь Галича за своего, а он был чужой. А Высоцкого, наоборот, всегда считала чужаком, а он был, вот как Шукшин, абсолютно коренным образом свой». Поэтому мне кажется, что если это чуть подправить, Галич — он, как Лидия Чуковская, как любимый ими Герцен, он замешан на пафосе жизнеотрицания, не жизнелюбия, а жизнеотвращения даже. Галич — вот он при всем его донжуанском опыте огромном, он не жизнелюб, он вообще о человеке и мире думает довольно скептически. И в этом смысле самая откровенная его песня, я думаю, — это «Не троньте его! Не надо! Пускай человек поспит». Вот это ощущение…