«Несколько слов о Нике Турбиной. Не кажется ли вам, что это результат чрезмерной невротизации?»
Ну, наверное, и это тоже. Знаете, сейчас книга Александра Ратнера, которую он написал о Нике Турбиной, слава богу, доведена до издания. В ближайшее время вы ее прочитаете. Ратнер, по-моему, глубже всех и серьезнее всех подошел к главной теме, и там все очень интересно.
«На мой дилетантский взгляд, «Хаджи-Мурат» — как раз олицетворение всех пороков России. И, читая его в XXI веке, я понимаю, что ничего не изменилось».
Да нет же, что вы! Это повествование, повесть эта — она не об исламе, и она не о России; она о таком типаже исключительной и изумительной живучести, верности, витальности, который тем не менее оказывается обречен, потому что в такую эпоху он родился. Это художественное произведение. Вот такая вот, как бы сказать, история.
«Почему Крастышевский говорит языком «Стальной птицы»? Или у вас не было такой идеи?»
Идеи не было, но «Стальная птица» мне представляется лучшей повестью Аксенова. Речь там идет о Советском Союзе. Мне кажется, что стальная птица — это Советский Союз, вот этот страшный человек с двумя авоськами, живущий в лифте, такая душа советская. И естественно, чтобы советская власть тебя поняла, надо говорить таким же языком. Но восходит это не к языку «Стальной птицы», а ко всякого рода жруграм и шрастрам Даниила Андреева. Вот что я собственно имел в виду.
«Если человек, по-вашему, биоробот Бога, то какова в таком случае роль животных?»
Это добрые маленькие помощники человека, или наоборот — тренирующие его враги.
«Что вы думаете о версии «Дюма — это Пушкин»?»
Очень остроумная и веселая версия, хочется об этом думать, но, к сожалению, выдумка.
Просьба прочесть лекции по нескольким фантастическим произведениям. Уже, к сожалению, поздно.
«Какую человеческую слабость сложнее всего простить?»
Злорадство. Когда вам плохо, а кто-то радуется — вот это я ненавижу. Даже предательство можно простить, если по слабости. А злорадство — это сознательное зло. Избегайте его — и все будет прекрасно.
Ну, немножко поговорим о снах, не так много времени остается. Понимаете, сон выполняет вообще пять функций в литературном произведении. Просто мне приходилось лекцию об этом читать, поэтому я помню.
Функция первая — он поясняет авторскую мысль, он как бы высказывает подсознание произведения. Очень часто авторы описывают собственные сны, которые им снятся в это время, во время работы над текстом. Такие сны — ну, например, это «Порог» Тургенева, который явно сон и имеет все приметы сна, но как бы доведен автором до большей рациональности, это сон Мити Карамазова в Мокром про плачущего ребенка (тоже, скорее всего, увиденный Достоевским), сон Ипполита в «Идиоте», трансформированный рассказ Тургенева «Собака», ну и так далее.
Вторая функция сна — изобразительная, художественная. Сон — это та краска, красочка, которая обычно оказывается очень яркой. В произведении сугубо реалистическом сон несет функцию фантастическую, фантасмагорическую, и поэтому большинство снов — они страшные все-таки. Смешных снов в русской литературе почти нет, а страшных — очень много. Я назвал бы три самых страшных сна в русской литературе.
Это сон, конечно, Ипполита, мной уже упомянутый, про гигантское насекомое — очень страшно! Хотя описана-то в общем обычная сколопендра крымская, но так описана, что мама не горюй. Конечно… Я помню очень остро, как мы с матерью в Ялте (как раз я читал «Идиота», мне было 12 лет) увидели на стене сколопендру — ровно в тот день, когда я прочел описание этой твари во сне Ипполита. И пока мать ее как раз «Идиотом», кажется, не грохнула на стене, я просто испытывал панический ужас.
Что касается других страшных снов, то это, конечно, сон из «Клары Милич» («Хорошо, хорошо, а быть худу!»). Никому не посоветую на ночь перечитывать ни эту вещь, ни этот сон. Там, начиная с яблок, уже становится чудовищно. А уж дальше, когда лодка… Вот знаете, у меня до сих пор волосы дыбом от этого сна.
И третий — это у Трифонова в «Другой жизни». Сон потрясающей силы! Он в известном смысле отражает, конечно… «Вот ваше шоссе, а вот ваш автобус». Он немножко, конечно, отражает позицию автора, запутанной жизни героини, которая как бы заблудилась в другой жизни; другая жизнь, которая началась после смерти мужа, после советского проекта, после осмысленного существования и так далее. Но вне зависимости от функции, это самый сильный фрагмент романа, ну, повести, будем точны. Хотя «Другая жизнь» вообще очень сильное сочинение, но там это, конечно, наиболее яркая такая сцена.