Продолжаю отвечать на некоторые принципиальные вопросы.
«Мне кажется, что Бог создал Вселенную и, как всякий художник, умилился своим творением. Там есть огрехи — подправил тут, там. В целом получилось хорошо. Но проходит время, и его начинают терзать сомнения: а правда ли хорошо? Как проверить? А что, если столкнуть свое создание с таким же и посмотреть, что будет? И вторую Вселенную для этого создавать не нужно — достаточно крохотной модели, которая будет отражать большую».
Ну, это было бы очень хорошо, и приятно было бы так думать, но, к сожалению, это слишком, понимаете, как-то получается умно. Мне кажется, что Богу просто нужен зритель, который бы, ну, как Иов, прости Господи, который бы среди этого торжества и среди своих скорбей говорил бы: «Да, какой у тебя левиафан! Да, какие у тебя горы, пустыни и магнитные бури!» — вот какие-то такие вещи. Потому что… Ну, условно говоря, нужен собеседник.
«Ваше мнение о романе Донны Тартт «Щегол»? »
Знаете, много раз уже я говорил, это тот редкий случай, когда я собственно расхожусь с Юрием Дубовым, достаточно близким для меня человеком. Дубов в восторге и от предыдущего романа Тартт, насколько я помню, «Странная история», и от «Щегла», и написал его подробный и прекрасный разбор, напечатанный в «Новом мире». Но он вообще ценит профессиональную беллетристику, любит ее читать, гордится, умиляется. Круг его чтения — это и историческая, и пиратская, и шпионская литература. И он многому у нее научился.
Я профессионализма, беллетризма в общем не люблю. Я много раз говорил, что мне близки чужие болезни, а не авторское здоровье, поэтому у меня абсолютно нет ощущения, что Донна Тартт пишет настоящую прозу. Мне кажется, что это добротно. Ну, как вот недавно написала одна из моих замечательных выпускниц, очень талантливых, Лиза Шестакова: «Больше всего на свете я не люблю добротность». «Добротность» — нейтральное такое слово, которое подчеркивает качество, но не масштаб, не интимность, не эмпатию, не проникновенность. В общем, роман Донны Тартт мне показался очень хорошо написанной книгой, совершенно меня не задевшей. Ну, как-то вот она не затронула меня ничуть. Понимаете?
Как и роман Янагихары «Маленькая жизнь», который тоже довольно добротен, но как-то прошел совершенно мимо меня, и я не понимал всех этих охов и ахов, ужасов. Я видел, где автор профессионально, крепко работает, но ни на секунду я не испытывал того, что испытываю при чтении Андреева, Петрушевской, то есть жгучего раздражения, ненависти и восторга при попадании в мою болевую точку. Мне кажется, что «Щегол» попадает в слишком много болевых точек, таких общечеловеческих, а я люблю вот только сугубо личные вещи, поэтому этот роман не для меня. И Янагихара не для меня, потому что Янагихара — вообще слишком понятно как сделана. Это классическая потуга на большой американский роман, но никак не большой американский роман, потому что интеллектуализм, парадоксальность и, простите меня, просто художественное экспериментаторство там отсутствуют начисто.
«Чем плох Самгин? Какие подлости он сделал? »
Ну, знаете, мне кажется, что Самгин — очевидный подлец. Но если это надо каким-то образом обосновать и, не дай господи, разжевать… Видите, Самгин принадлежит к числу людей, которые всегда правы, которые ничего не делают, но умудряются при этом создать иллюзию своего ума и благородства. Создать эту иллюзию очень просто. Я даже скажу вам, что Горький в каком-то смысле всегда завидовал таким людям, и завидовал главным образом потому, что сам он всю жизнь очень много думал и заботился о репутации, но в силу своего темперамента он никогда не мог ее сохранить. Помните, в рассказе «О тараканах» сказано: «Я хочу быть похоронен в приличном гробе». Он всю жизнь на этот гроб работал, зарабатывал. Но всю жизнь он умудрялся высказываться более или менее откровенно — и репутацию рушил в очередной раз.
И надо вам сказать, что он иногда поступал интуитивно очень точно, а иногда — интуитивно очень глупо, а иногда ну просто изменяло моральное чувство, грубо говоря, совесть, как это, скажем, произошло на Соловках, когда он увидел реализацию своей античеловеческой утопии и радостно об этом написал. У него получился очерк о том, как на Соловках прекрасно и как он чуть ли не с завистью смотрит на людей, там находившихся. Это довольно мерзкий очерк, между нами-то говоря. Но тем не менее Горький, когда он что-то думал, он этого не скрывал. Когда он встречался с реализацией своих утопий, он не умел сделать хорошую мину.