Ну, понимаете, Кролик в «Алисе», который все время со страхом кричит: «Мои ушки, мои усики!» — он, я думаю, в XX веке наибольшее сходство имеет со Сниффом, который тоже очень похож на кролика. Снифф — это, если вы помните, такой герой саги о муми-троллях Туве Янссон. И, кстати говоря, он тоже постоянно кричит: «Уши мои! Мои уши!» И уши его — длинные и чуткие. Он — такой нервный кролик. Сейчас я впервые задумался, что Снифф (а sniff же еще переводится как «всхлип»), Снифф, конечно, имеет корни, восходящие ко всем этим трусоватым зайцам из мировой литературы. Это, безусловно, по-своему очень привлекательное, но очень ненадежное существо.
Это же касается, кстати говоря, Кролика у Апдайка, в основном во главе, когда Кролик разбогател, в части, по-моему, четвертой, потому что… У Апдайка ведь вообще воспроизводятся всегда архетипы, готовые сюжеты. Он не изобретатель, а интерпретатор готовых схем — что уже собственно было очень наглядно и видно в «Кентавре». Вот Апдайк рисует своего персонажа Кролика именно как человека, утратившего свою идентичность и за это приобретшего респектабельность — вот так бы я сказал. Это сквозной сюжет американской литературы, когда человек потерял все лучшее, что в нем было, но за это приобрел стабильность.
Кстати, как это делает талантливый художник, ну, более талантливый, чем Апдайк… Апдайк — хороший писатель, но, в конце концов, Джозеф Хеллер был, конечно, в двадцать раз талантливее. Если вы просмотрите «Something Happened», то, что происходит там с Бобом Слокумом, тоже таким, ну, скажем так, более умным зайцем, более интеллектуальным, происходит с ним то же самое — он утрачивает спокойствие… то есть сначала утрачивает спокойствие, а потом обретает его заново, придушив собственного сына — главный объект его страхов, тревоги, главный объект любви. Если угодно, ситуация Муму. Ну и вообще это архетип американский, такой метасюжет американский: человек делал дело, делал карьеру, сделал ее, а навеки утратил все, что в нем было хорошего, «прелесть легкого движенья, чувство неги и стыда», вот если говорить по-пушкински (искажая, разумеется, цитату).
Вот трогательное женское письмо: «Я нашла своего мужчину. У нас с ним необъяснимое родство душ…»
Ой, вообще словосочетание «мой мужчина» — гораздо большая, по-моему, пошлость, чем «мой молодой человек». Есть в этом какая-то такая, ну, эротическая коннотация, не очень приятная, и такая демонстрация, как у старшеклассников, которые ужасно горды тем, что вот они уже дошли до сексуального опыта.
«Хочется слушаться, а я никого не слушаюсь, так что это показатель. Мне с ним хорошо молчать, но мне с ним страшно тяжело. Я смертельно боюсь скуки. Наверное, какое-то легкомыслие у меня в крови, и ничего путного не получится. Меня несет развлекаться и страдать ерундой бог знает с кем. От этого я пишу стихи. И все это одновременно. Наверное, я эгоистка».
Да, наверное, ты эгоистка… наверное, вы эгоистка. Но если говорить серьезно… Я не могу на «ты» обращаться к человеку, которому за двадцать лет. Ну, я даже к школьникам многим демонстративно обращаюсь на «вы», как бы желая показать: «Вот такой умный, как
Понимаете, какое дело? Мне кажется, что, во-первых, перебеситесь довольно скоро, это нормально. То, что с вами происходит — это, к сожалению, неизбежный этап. «Противна молодость. Противна!» — писал ваш покорный слуга. К сожалению, в молодости тянет на приключения, тянет искать приключения на все свои органы абсолютно. И если с вами это происходит, ну опять приходится повторять: да, ничего хорошего, но нормально.
Гораздо хуже другое (а другое бывает). Гораздо хуже, если вам для нормального самочувствия необходимо чувство вины, если вам нужно изменять для того, чтобы делать из этого литературу и получать эмоции определенного рода. Вот с этим надо бороться. Надо это в себе осознать и бороться. Потому что вы будете всегда бессознательно выстраивать схему, где будете разрываться между двумя (а зачем-нибудь вам это нужно), и потом (это всегда происходит одновременно) вы будете двоих одновременно терять. Плавали, знаем. Вот это самая опасная схема. Избегайте ее повторения и старайтесь все-таки сосредоточиться на ком-то одном, потому что это очень опасная тенденция — жить на разрыв. Грешным делом, пытаясь разобраться в этой проблеме, я вот и писал вторую часть «Июня», когда человеку нужно физиологически, чтобы у него было двое или две. Это болезнь, распространенная болезнь. Но бороться с ней возможно, потому что никакое творчество не стоит загубленных жизней.